Бенони
Шрифт:
Бенони уже доводилось слышать про этих четырёх ангелов, они были старинные и куплены много лет назад, в чужой стране. Ранее, при жизни мадам Мак, ангелы эти обитали в большой гостиной, каждый на своём цоколе, и каждый держал в руке светильник, а теперь Мак с его барскими замашками велел переместить их на свою кровать.
— Потрясающе! — сказал Бенони, имея в виду ангелов.
— А шнур от звонка висит как раз над кроватью, — продолжал Свен, — он сплетён из шёлка и серебряных нитей, а кисть подбита красным бархатом.
— Потрясающе!
Бенони вдруг призадумался: недурно бы заиметь такой же звонок с кисточкой, если бы Роза... Но Роза, она...
— А я-то всё болтаю, всё болтаю! — вскричал Свен, заметив, как помрачнел его собеседник.
— Он здесь был?
— Да ещё как был. Прямо весь кипел. Я предложил ему спеть для него. Нет, не надо. Предложил вынуть стекло обратно. Нет, не надо.
— А чего ж ему было надо?
— Он хотел подать на меня жалобу. Хартвигсен, у вас такая власть, Хартвигсен, скажите, как мне быть?
От этих слов Бенони взбодрился и отвечал вполне отеческим тоном:
— Перекинусь-ка я парой словечек с этим учителем.
— Он сказал, что прямо пойдёт к новому адвокату, к Арентсену, чтоб дело передали в суд.
— К Арентсену? Это пономарев Николай, что ли? А когда суд?
...Бенони малость призадумался, потом изрёк с величественным видом:
— Пусть лучше и не пробует.
Он вошёл в лавку и прочёл объявление, что заседание суда состоится в Сирилунне семнадцатого числа. Оставалось всего каких-то два дня. Покуда он стоял и читал объявление, рядом с ним примостился лопарь Гилберт. Он явно побывал у того прилавка, где продавали спиртное, а потому улыбался и вообще был вполне доволен жизнью.
— Boris, boris, — поздоровался он. — И ещё вам привет от Розы, пасторской дочки.
Бенони воззрился на него.
— И ещё у меня свежие новости, я с ней вчера вечером разговаривал, — ехидно продолжал Гилберт. — Я её встретил на дороге. Хо-хо! Вы об этом слышали?
Бенони только и ответил невнятным «нет».
— Она выходит за адвоката, — разулыбался Гилберт.
— Я знаю.
— «Когда рыба высохнет, мы сыграем свадьбу», — сказала она.
— Это она так сказала?
— Да, я стоял к ней так близко, как теперь стою к вам. «Как это тебе покажется, Гилберт? — сказала она мне. — Двенадцатого июня я сыграю свадьбу». И она улыбалась и была очень довольная, так что у неё всё в порядке.
Бенони оставил лопаря и ушёл домой. В его смятенной голове крутилась такая мысль: до суда осталось два дня, на суде зачитают его закладную, интересно, что на это скажет Мак? Уж, верно, не станет тогда уговаривать Розу. Как же быть? А никак, счастливого ей пути. Роза для него потеряна, 12-го июня, когда соберут сухую рыбу, она сыграет свадьбу. Придётся ему привыкнуть к этой мысли, и ещё раз счастливого ей пути. Что ж, прикажете ему быть всё равно как ослу в Библии, на котором ездят все кому не лень?
Домой он вернулся в ещё большем смятении и досаде. Кухарка уже ушла, не приготовив ужина. Он сам взял себе кой-какую еду, потом лёг.
На другое утро Бенони вышел из дому пораньше, как бы то ни было, он решил повидаться с помощником ленсмана и вызволить у него свою закладную. Сегодня он уже не повторил бы про Розу своё вчерашнее «счастливого ей пути»; и стало быть, лучше ему не гневить Мака.
Но помощник, оказывается, ещё зимой переслал закладную по назначению, она уже давно была в папке у помощника судьи. Бенони сник.
— Это ведь как рука судьбы, — вдруг заговорил помощник, — что вам приходится нести напрасные хлопоты. Но поймите и меня, я не мог надолго оставить у себя такой ценный документ. А вдруг, скажем, пожар?
Бенони попытался отговорить его оглашать документ на заседании суда.
— Мне бы не хотелось, чтоб его оглашали, — сказал Бенони, — вы попробуйте вызволить его обратно, а уж я в долгу не останусь.
После разговора с помощником ленсмана Бенони отправился к учителю. Уж этого-то добряка он надеялся живо урезонить. Свену он, правда,
Конечно, после первых же слов учитель пообещал взять обратно от Арентсена своё заявление. Но ведь нельзя же сказать, что он действовал сгоряча, он тогда очень рассердился на этого бродягу, из-за которого жена и дети, а отчасти и он сам вообразили, будто имеют дело с рождественским привидением.
После всех разговоров Бенони выехал на лодке в дальние деревни, чтобы узнать, как там дела насчёт сельди.
XVI
Не один только учитель и Арон из Хопана прибегли к помощи Арентсена со всякими мелкими тяжбами, так делал весь посёлок. Стало даже своего рода модой спешить в дом пономаря со всеми обидами на односельчан, и Николай для них записывал, и подсчитывал, и составлял документы и обеими руками загребал вознаграждение. Никогда ещё взаимные тяжбы и кляузы не расцветали таким пышным цветом. Без спросу взятая лодка — как в деле Арона, едва нарушенная граница между участками, ошибка в счёте — всё тотчас становилось добычей адвоката. Уж больно был случай подходящий: Николай, сын пономаря, завершил долгое учение и вернулся домой, чтобы помочь людям обрести своё право, так неужто ж им было и теперь мириться со всякой несправедливостью, как в прежние времена?
За путину возле Лофотенов, за сушку на скалах Маковой рыбы деньги ручейками растекались по домам, большие и малые суммы, давая возможность даже самому бедному немножко посудиться и возбудить «дело» хоть против кого-нибудь, даже Уле-Мужик, у которого карманы отвисали от лофотенских заработков, обратился к адвокату Арентсену, чтобы тот вчинил иск его жене и Свену-Сторожу.
А сам господин адвокат отсиживал определённые часы у себя в конторе и принимал людей, будто какой начальник. Он уже не выглядел добродушным шутником, а, напротив, держал себя решительно и холодно. Я, Николай Арентсен, и есть закон, мог он сказать, и кто не пожелает ладить со мной, тот может считать себя в большой опасности. Язык у него был словно бритва, он мог изничтожить любого, кто посмел бы с ним тягаться, и, преисполненный строгости, он даже начал проставлять за своим именем знак железа. Да, этот чёртов Николай, сын пономаря, сразу получил такую обширную практику. За вопрос о каком-нибудь пустяке он брал полталера, за совет — один талер, а за составление бумаги — целых два. Но в остальном он был человек обходительный, людям, которые к нему приходили, сразу предлагал стул, не требовал, чтоб ему непременно платили серебром, а довольствовался бумажками. Если во время своих прогулок после дневных трудов он встречал кого-нибудь из знакомых, то не чинясь говорил ему: «А ну, пойдём в Сирилунн, пропустим по рюмочке за хороший исход твоего дела!».
Адвокат Арентсен пожинал также зримые плоды своей прогулки в церковь соседнего прихода. В Торпельвикене проживал некий Левион, сосед того самого Марелиуса, что запродал англичанину право на рыбную ловлю в его ручье. Но разве Левиону не принадлежал другой берег того же самого ручья? И разве сэр Хью не должен заплатить и ему тем же манером? Уж не думает ли чёртов англичанин, что и впредь будет осыпать деньгами одного только Марелиуса? Правда, у Марелиуса есть вполне взрослая дочь, вот в чём секрет... Марелиус же со своей стороны и не думал скрывать, что они с сэром Хью друзья-приятели, и даже делал вид, будто спикает с ним по-ихнему, по-английскому. А его дочь, эта самая взрослая Эдварда, названная так в честь Эдварды Мак, она живо освоила чужой язык, когда они разговаривали с глазу на глаз, и всё понимала, даже если сэр переходил на шёпот.