Берег Стикса
Шрифт:
Твари, поганые твари.
Люди — твари. Всюду пачкают, гадят. Милка моет лестницы, а они ходят грязными сапогами, бросают окурки, пустые бутылки. Нассать норовят где-нибудь в лифте. Бросают свой поганый хлам где попало. Свиньи.
Кто-нибудь из жильцов скажет: «Девушка, дайте пройти», — а Милка огрызнётся: «Я работаю, чего, не видите?!» Мало огрызнуться. Хочется ударить изо всех сил ручкой от швабры или ведром, или бутылкой, чтобы кровь потекла — нельзя.
Нажалуется. Заберут. А то и сам драться полезет.
Сильные твари.
Главная тварь — начальница. Милка её убивает в грёзах каждый день. Мучительно. Чтобы орала и стонала и молила о пощаде. А пощады не будет. Потому что по-настоящему Милка, когда начальница орёт на неё, стоит и молчит. Или оправдывается, а в голосе — слёзы. Из-за этой суки. Убить бы суку…
Убивать очень хочется.
Милка убила крысу. Крыса попалась в мусорный бак — и ей оттуда не выскочить. Раньше бы Милка испугалась, теперь — нет. Крыса — мелкая тварь. Ответит за всех. И Милка била её лопатой, пока от неё не остались кровавые лохмотья.
А в душу сходило тепло. И покой.
Тем вечером Милка целовала Принца нежно. Во всей квартире горела только одна тусклая лампочка.
К вечеру Романа разбудил голод.
Это ему совсем не понравилось. Не надолго же хватило этой дурёхи-продавщицы. Неприятно. Это означает, что убивать, возможно, придётся каждый день. Чёрт. Рискованно и хлопотно.
Впрочем, может быть, вчера, сгоряча, Роман что-то сделал неправильно. И никакой информации, паршиво…
С четверть часа Роман проторчал на кухне, где Татьяна и Петенька пили за его успех. От водки они согрелись, их лица побагровели, сделались бессмысленными — и в сознании Романа неотвязно крутилась мысль, что эти двое — лёгкая добыча. Зачем куда-то тащиться, когда совсем рядом — живое мясо, горячая кровь…
Совсем никуда не годится.
И Роман взял себя в руки и ушёл, сославшись на то, что боится опоздать.
Стоял молочно-синий вечер. Было сыро и тепло; дул сильный влажный ветер, нёс свежий, весёлый, лесной запах. Фонари только зажигались, разгорались от тусклых розовых звёздочек до шаров с лиловато-белесым холодным светом…
Прохожих было немного, вероятно, из-за сырости и ветра. Пытаться напасть на кого-нибудь посреди улицы мог только полный идиот. Роман сунул руки в карманы и отправился бродить.
Сумеречный город успокоил и развлёк его. Он с незнакомым удовольствием наблюдал, как догорает и меркнет вечер, как густой ультрамарин заливает нежную молочную синеву, как плывут по исчерна-синему небу рваные белесые клочья весенних облаков.
Взошла луна. Её тусклый свет, похожий на свет уличного фонаря, теперь ощущался кожей лица, как раньше — солнечный, мягким, ласкающим теплом. Луна была лишь чуть-чуть ущербна сбоку — только что закончились полнолунные ночи. Роман усмехнулся: не иначе, как его метаморфозе поспособствовали волшебные чары луны. Забавно.
Ноги как-то сами привели его к ларьку, где он давеча раздобылся
Он уже повернулся и хотел идти, как сзади его схватили за рукав и дёрнули.
Роман обернулся — и остолбенел.
Мёртвая девица с растрёпанными крашеными волосами и вымазанным кровью рукавом осеннего пальто, которое было ей мало, накинулась на него с той мелкой холодной злобой, какая находит на людей определённого типа в общественном транспорте в час пик.
— Ты чего со мной сделал, урод! — взвизгнула она, тряся Романа за рукав. — Почему я в зеркале не отражаюсь?! У меня коммуналка! Мне теперь на люди не показаться, козёл ты вонючий!
Роман между тем пришёл в себя.
— А ну заткнись, — приказал он негромко. — Не привлекай внимания. Хватит уже.
Девица удивлённо посмотрела на него — но заткнулась. Её лицо приняло выжидающее выражение.
— Нормальное кино… — Роман отступил на шаг, рассматривая её. Её лицо было зеленовато-бледным, одутловатым, как у неудачно сделанной куклы, глаза ввалились, губы приобрели синюшно-красноватый оттенок, как несвежее мясо. — Красавица… Долго ты тут валялась?
— Не знаю, — буркнула девица. Она сильно снизила обороты, Роман не мог этого не заметить. — Прихожу в себя, кругом — кровища, всё болит, деньги пропали… Ворюга поганый…
— Легче на поворотах, — сказал Роман насмешливо. — Ещё благодарить меня будешь, малютка. Как тебя зовут, ты сказала?
— Я не говорила, — оторопела девица. — Ира зовут. Чего это я буду благодарить?
— Пойдём, — Роман галантно взял её под руку, чтобы окровавленный рукав не бросался в глаза случайным свидетелям. — Поговорим по дороге.
— Не пойду я с тобой никуда! — фыркнула девица, но пошла.
Роман направился во двор ближайшего дома. Во дворе обнаружился детский садик. Его окружал забор, ворота оказались запертыми, зато в заборе нашлась солидная дыра.
— Прошу вас, сударыня, — сказал Роман, показывая на дыру самым светским жестом.
Ира покосилась на него, но без слов полезла. Роман последовал за ней. У него внутри было тепло и щекотно от занятной мысли — девка откровенно от него зависит. Не может возразить. Чудненько.
Они прошли по мокрой песчаной дорожке мимо кустов, сырых, чернеющих в темноте растрёпанными вениками, мимо сломанных качелей и лестничек — и подошли к беседке в виде башенки с флюгером, с тремя скамейками внутри.
Скамейки были мокрые, вокруг стояла ветреная тьма, чуть-чуть нарушаемая только тусклым дежурным фонарём на стене за углом. Ира плюхнулась на скамейку и уставилась на Романа вопросительно; её глаза явственно светились мутным красным светом, как запылённые автомобильные стоп-сигналы. Роман усмехнулся.