Берег Стикса
Шрифт:
— Ну что ты замер! — нетерпеливо прошептала Лариса, облизывая губы. — Тебе надо прокусить, чтобы крови выпить — так давай!
И подумала, что, кто бы ни был «байкер» или «белобрысый шотландец», который целовал ей руку в этом самом месте, Ворон — круче. Укус был нежнее поцелуя. Прикосновение клыков показалось Ларисе электрическим разрядом, прошедшим её насквозь по перетянутым проводам нервов. Грозовая стихийная сила наполнила её и перелилась — Лариса вдруг поняла, что Ворон плачет. Она подняла голову, встретилась с ним взглядом. Его глаза были сухи,
«Я просто тварь мелкая… Ты детей хотела, Ларка… а теперь детей не будет».
«Что было — то было. Ворон, драгоценный, неужели ты не понимаешь, что сейчас прошлое уже не важно?»
«Я действительно продал тебя за героин. Я ни черта не стою. Ты теперь — Княжна Вечности, а я — тень…»
«Ты действительно меня не продавал. И ты меня спас. И я — Княгиня Вечности, а не Княжна. Потому что ты, наверное, будешь моим Князем. И не бей себя ушами по щекам — тебе не к лицу».
И их губы, руки, души соединились совсем, в потоке чистой энергии, искрящемся, холодном, свежем, как водопад, когда Лариса вдруг поняла, что вокруг уже мокрая весенняя улица, тёмное рваное небо с огромной луной, облизанной с краю, как мороженое, ветер, ветер, ветер…
И ветер благоухал жизнью, спящей жизнью вечного города.
Антон стоял на коленях около дивана.
Над диваном горело маленькое бра, освещавшее бледное Ларисино лицо. Лариса лежала совершенно неподвижно, и Антон делал страшные усилия, пытаясь уловить, поднимается ли её грудь от дыхания.
Её руку, худую и холодную, он сжал между ладонями, но она никак не согревалась. Пульс Ларисы под пальцами Антона то терялся, то снова возникал, как иссякающий родничок в густых зарослях. В великолепной комнате Риммы было душно, пахло сандалом, пачулями, лотосом, а Антону мерещился запах ладана от Ларисиных волос.
Антон смотрел в её осунувшееся лицо и думал, что сделал какую-то громадную непоправимую ошибку.
В кресле поодаль сидел Жорочка. Он разговаривал с Антоном. Он начал разговаривать сразу, как только его мать и Антон внесли Ларису в комнату и положили на этот диван, сделав только одну паузу — когда запирал дверь за Риммой. Римма пошла встречать «скорую помощь».
Жорочка, вероятно, имел в виду утешение Антона. Но его слова, в которых Антону, стоящему на коленях к нему спиной, слышалась обычная улыбочка, почему-то производили совершенно обратное впечатление. Врезать бы ему, думал Антон, мирное существо. Ну что он бубнит? Просветлённая… мразь.
Отчего ж это он меня сегодня так бесит? Просто убил бы…
— …нет ничего страшного, — говорил Жорочка, улыбаясь. — Знаешь, ведь, в сущности, тело всё равно даётся только на время, а потом высшие силы всё равно должны забрать душу. Жалеть об этом нельзя. Ты думаешь, ей плохо, а ей хорошо. Она теперь уже на дороге в высшие сферы тонкого мира, понимаешь? Мамочка говорила, что её должны встретить астральные проводники,
— Заткнись, а? — попросил Антон, не поворачиваясь. — Она же не умерла ещё, сейчас скорая приедет. Что ты каркаешь?
— Она, наверное, умрёт, — сказал Жорочка, и улыбка в его голосе была ещё явственнее. — И на самом деле это хорошо. Понимаешь, в астральных пространствах она сможет потихоньку достичь просветления, которого ей было не дано на земле…
Антон оглянулся. Жорочка смотрел на Ларису и улыбался. Глаза у него замаслились, а губы были мокрые. И капелька слюны блестела на подбородке.
— Теперь всё будет правильно, — сказал Жорочка удовлетворённо. — Мамочка говорила, что Лариса очень сильно нарушала законы мироздания. Теперь ей всё объяснят те самые сущности, которых она считала несуществующими, и ей придётся поверить…
Антон смотрел на него и чувствовал тихий безотчётный ужас. «Заткнись, пожалуйста, заткнись», — хотел взмолиться он, но тут тело Ларисы содрогнулось так, что дёрнулась рука у Антона в ладонях.
И Антон увидел, как Лариса судорожно вздохнула и прошептала: «Бери же, бери…» Её глаза широко раскрылись и остановились, уголки губ дрогнули и замерли в незавершённой улыбке. И всё.
Антон смотрел на неё в каком-то столбняке, думая, что надо что-то делать, что-то делать, но не в силах сдвинуться с места. Что-то внутри него оборвалось и упало. Хотелось биться головой об стену, но не было сил и на это.
— Умерла, — радостно сказал Жорочка. — Я же говорил.
Антон обернулся, взглянул на него совершенно больными глазами — и его вывернуло на шикарный Риммин ковёр в бордовых разводах. И ещё раз.
И рвотные спазмы ещё не прекратились, когда в коридоре послышалось звяканье ключа в замке.
В комнату вошли, сопровождаемые Риммой врач и фельдшер со «скорой».
А лёд на Неве уже начал таять.
У другого берега он ещё поднимался белой грядой, а у этого уже плескалась узкая полоска воды, чёрной, таинственно, зеркально мерцающей — и в ней плыла луна в зеленоватом тумане, дробилась дорожкой, смешивалась с плавающим в этой блестящей черноте светом фонарей, переливалась и текла. И гранит зеленел от луны и золотился от фонарей, а чёрные деревья тянулись к ветреному небу, и вдыхали ночную сырость, и ждали рассвета.
Лариса и Ворон сидели на спуске к воде, на корточках, прижавшись друг к другу плечами, и пили кагор из горлышка одной бутылки, как когда-то в школе пили из одной бутылки пепси-колу. Зеленоватый светящийся туман окружал и их призрачные фигуры, путаясь в их волосах, зажигая глаза, оттеняя лунную бледность лиц — но они сами его не замечали, а по крайней мере, в километре вокруг, в спящем городе не нашлось глаз, чтобы это увидеть. Кроме…
Шёл четвёртый час, самый тихий и глубокий час ночи. Час Хозяев.