Берсерк
Шрифт:
— Он зовет Одина и не знает, что тот не придет, — впившись в мой локоть ледяными пальцами, сказала Свейнхильд. — Одноглазый берет лишь тех, кто погиб в бою с мечом в руке. Я спрашиваю — зачем ты отравила его?
— Я никого не травила… Свейнхильд словно не услышала моего ответа:
— Не было на свете воина, более достойного чертогов Одина! Ты помешала ему стать бессмертным. За это ты будешь умирать так долго, как долго проживет он!
Меня передернуло. Урманка не пугала меня и явно собиралась выполнить обещанное. Но неужели она сама не видела,
— Так ты скажешь, зачем сделала это? — вновь повторила Свейнхильд.
Я упрямо мотнула головой:
— Ничего не знаю!
— Уведите ее.
За моей спиной выросли два дюжих мужика. Их лица выражали смесь горя и мстительного восторга. Наверное, они уже предвкушали мои муки…
— Не трогай словенку, Свейнхильд, — вдруг прохрипел кто-то из другого угла. — Она не виновата… Это сделал я.
Тюрк?! Я не заметила его. Неужели бедняга грек все еще тут?
Мужики замерли, а Свейнхильд резко обернулась:
— Молчи, лживый раб!
Тюрк приподнялся. Он был бледен и трясся, как олень на гоне, но замолкать не собирался. — Я сделал это, — повторил он. — Ты ведь знаешь, что я хороший знахарь. Только мне известно, как, сделать из сон-травы смертельное зелье, а Дара тут ни при чем.
Урманка засомневалась. Ее глаза заметались от обвинившего меня старика к греку. Она не знала, кому верить. Молва о лекарских умениях Тюрка уже давно ходила по всем северным странам, да и явных причин желать смерти Хаки у грека было больше, чем у меня…
— Неужели ты веришь, что она вздумала отравить его и Трора? Зачем? Она их едва знала, а я давно мечтал об этом, — еще больше выпрямляясь, заявил грек. Он походил на помешанного, но я уже поняла его. Он хотел быстрой смерти.
— Я часто думал о том, как прикончу этого звереныша, — задыхался он. — Когда чаша Трора упала на пол, я насыпал в нее сон-травы, а дура баба не заметила…
— Но старик…
— Финн смыслит в колдовстве, а не во врачевании! — Тюрк брезгливо плюнул в сторону знахаря. — Он увидел в словенке ненависть и решил, будто это она виновна в смерти Трора и болезни Хаки, но все было не так…
— Он лжет! — возмутился колдун.
Свейнхильд сжала кулаки. Она никак не могла решиться, кого из нас двоих наказывать — меня или грека, но потом повернулась к Финну:
— Ты твердо знаешь это?
— Да.
Я зажмурилась. Все… Смелая попытка грека закончилась неудачей. Сейчас меня схватят…
Хаки заметался и что-то забормотал. Колдун кинулся к нему, влил в его полуоткрытый рот бурую жижу и сильно надавил на живот. Хаки согнулся почти пополам, свесился со стола и судорожными плевками принялся изрыгать на пол что-то темно-зеленое и тягучее, как морские водоросли. Его растрепанная голова оказалась возле скованных рук Тюрка, и тут грек решился на немыслимое.
— Все равно убью гада! — завопил он, прыгнул и обеими руками вцепился в горло берсерка. Тот захрипел. Кто-то из воинов гортанно вскрикнул и метнул топор. Серебристое лезвие рассекло воздух и вонзилось в грудь грека, и я
— Все, — прошептал он. — Отмучился.
И упал. Из раны на его груди толчками пошла кровь. Свейнхильд отскочила и подобрала подол. Теперь ей стало не до разбирательств.
— Уведите словенку! — крикнула она. — В яму ее! Завтра я решу, как с ней поступать.
Смерть Тюрка развязала мой язык. Грек подсказал мне выход. Все-таки он был очень умен, этот вечный раб…
— Я не виновата! — почти веря в то, что говорю, закричала я. — Не виновата! Я всего лишь подала чашу!
— Уберите ее, — отмахнулась урманка. Один из стражников обхватил мои плечи, но я вырвалась и кинулась к столу, где лежал берсерк:
— Я не… Страшный удар прервал мои объяснения. Все вокруг потемнело, закружилось и стало сужаться в маленькое светлое пятнышко. Последним, что я увидела, было лицо Хаки. В длинных глазах берсерка застыли удивление и гнев. Он знал, кто хотел его убить. Отныне мне оставалось лишь молить богов, чтоб он прожил как можно меньше…
Рассказывает Хаки
Пир был в самом разгаре, когда Трор вдруг схватился руками за грудь и захрипел. «Опять перебрал пива!» — поморщилась Свейнхильд, но потом ее лицо вытянулось, а глаза стали похожи на плошки для масла.
Она первой подбежала к падающему Трору и подхватила его голову к себе на колени. Изо рта викинга текла какая-то бурая пена и пачкала ей платье, но Свейнхильд не замечала.
— Беги в Уппсалу! — крикнула она застывшему с приоткрытым ртом рабу. — Зови Финна!
Я знал Финна. Уппсальцы верили, что он умеет разговаривать с духами, поэтому звали старого колдуна на все праздники и свадьбы. Бондам не хотелось, чтоб столь опасный человек затаил злобу на их род.
Мальчишка-раб выскочил, а я опустился на колени рядом со Свейнхильд. Трор открыл глаза и попробовал заговорить, но из могучей груди вырывались только протяжные булькающие звуки.
— Он хочет сказать что-то важное, — шепнула Лисица, и, расслышав ее слова, Трор судорожно задергал губами. Что он мог пожелать на пороге смерти? Подумав, я вытащил из ножен меч и вложил его в руку Черного. Тот разжал пальцы и захрипел. Не то… Глаза умирающего потянулись к столу.
— Чаша! — вскрикнула Свейнхильд. — Он говорит о чаше!
Лисий ум куда быстрее волчьего, и опасность он распознает лучше-.
Чашу схватили сразу несколько рук, но я вырвал ее и заглянул внутрь. Там на самом дне плескалась мутно-зеленая жижа. Не пиво.
— Яд! — шепнула Свейнхильд. Она говорила очень тихо, но Трор услышал. Его ослабевшая рука медленно поднялась к моему лицу.
— Ты тоже… — Он забился в судорогах, выплюнул на колени Лисицы кроваво-зеленый сгусток, дернулся еще раз и затих. Я смотрел на его побледневшие губы и проклинал слепоту судьбы. Тысячу раз Трору угрожали пенные сети Ран-Похитительницы, вражеские мечи и каленые стрелы, но одолела какая-то жалкая отрава. Щепотка яда…