Берсеркер
Шрифт:
По-моему, он говорит о повязке на глазу как-то уклончиво. Почему?
— Ты больше ничего не вспомнил? — спрашивает у меня черноволосая.
— Вспомнил. Перед падением Эцога говорили... Иоганн Карлсен возглавил флот. Оборонять Солнце.
Все уставились на меня, уцепившись за мои слова. Но они же должны лучше знать, что произошло.
— Карлсен выиграл сражение? — с мольбой спрашиваю я. Потом осознаю, что мы все еще пленники. И плачу.
— Новых пленных сюда не доставляли, — сообщает доктор, внимательно наблюдая за мной. — Думаю, Карлсен побил берсеркеров.
— Что? — Неужто вместе с грамотностью меня оставила способность понимать слова? — Радость.
Все чуточку расслабляются.
— Когда нас швыряло туда-сюда во время сражения, вы раскроили себе череп, — сообщает старик. — Вам еще повезло, что тут присутствует знаменитый хирург. — Он кивает в сторону доктора. — Машина хочет оставить нас всех в живых, чтобы изучать. Она дала доктору все необходимое для операции, а если бы он дал вам умереть или стать паралитиком, ему пришлось бы несладко. Да, сэр, машина дала это ясно понять.
— А зеркало? — осведомляюсь я, указывая на свое лицо. — Должен видеть. Насколько скверно.
— У нас нет зеркала, — говорит одна из женщин возле раковины таким тоном, будто это моя вина.
— Ваше лицо? Оно вовсе не обезображено, — возражает доктор. Его тон убедителен; то есть был бы убедителен, не будь я совершенно убежден в собственном уродстве.
Я раскаиваюсь, что эти добрые люди должны мириться с присутствием такого монстра, ведь у них и без того хватает горестей.
— Простите, — бормочу я, отворачиваясь от них и пытаясь спрятать лицо.
— Так ты в самом деле не знаешь? — вдруг подает голос черноволосая, долго наблюдавшая за мной в молчании. — Он не знает! — Голос ее пресекается от избытка чувств. — О... Тад. Твое лицо в полном порядке.
И в самом деле, на ощупь моя кожа вполне гладкая и нормальная. Черноволосая девушка с жалостью смотрит на меня. Из-под платья у нее виднеются идущие через плечо полузажившие ссадины, смахивающие на след от кнута.
— Кто-то тебя поранил, — с испугом говорю я. Одна из женщин у раковины издает нервный смешок. Здоровяк что-то ворчит. Я поднимаю левую ладонь, чтобы заслонить свое ужасное лицо. Правая тоже поднимается, проводя по пальцам, лежащим на краю повязки.
Внезапно здоровяк изрыгает проклятие и указывает на открывшуюся в стене дверь.
— Машина хочет посоветоваться с тобой о чем-то, — резко бросает он мне. Он держится, как человек, желающий рассердиться, да только не осмеливающийся. Кто я, какой я, если эти люди так ненавидят меня?
Я встаю на ноги. Я достаточно окреп, чтобы идти. Я помню, что я тот, кто ходит беседовать с машиной один на один.
В коридоре она являет мне в качестве своего лица два сканера и громкоговоритель. Я знаю, что меня окружают кубические мили машинерии берсеркера, несущие меня сквозь космос, и вспоминаю, как стоял на этом самом месте перед сражением, беседовал с ним, но понятия не имею, что говорил. Правду говоря, я вообще не в состоянии припомнить слова хоть одного разговора за свою жизнь.
— Предложенный тобой план провалился, Карлсен
Что же это такое мог предложить этой жуткой машине я?
— Я помню очень мало, — признаюсь я. — Мой мозг был поврежден.
— Если ты лжешь о своей памяти, то должен понять, что я не введен в заблуждение. Наказание тебя за провал твоего плана не поможет исполнению моего предназначения. Я знаю, что ты живешь вне законов человеческой структуры, что ты даже отказался использовать полное человеческое имя. Зная тебя, я верю, что ты поможешь мне против структуры разумной жизни. Ты остаешься начальником над остальными заключенными. Позаботься, чтобы твои поврежденные ткани восстановили как можно лучше. Скоро мы нападем на жизнь новым способом.
Наступает пауза, но мне сказать нечего. Затем шипящий громкоговоритель со скрежетом смолкает, глаза-сканеры угасают. Не наблюдает ли он за мной по-прежнему, но только тайком? Но он сказал, что доверяет мне, этот кошмарный враг сказал, что верит в мою порочность, сделавшую меня его союзником.
Теперь память вернулась ко мне настолько, что я знаю: берсеркер говорит обо мне правду. Отчаяние мое так велико, что меня охватывает полнейшая уверенность в поражении Карлсена. Надежды нет нигде, потому что во мне угнездился ужас. Я предал все живое. До каких же низостей докатился я в своей бездонной порочности?
Я уже отворачиваюсь от безжизненных сканеров, когда уголком глаза улавливаю какое-то движение — мое собственное отражение в полированном металле. Я оборачиваюсь к сверкающей плоской переборке, разглядывая себя.
Моя голова и левый глаз забинтованы. Это я уже знаю. Под кожей вокруг правого глаза — расплывшийся давний кровоподтек, но ничего шокирующе-омерзительного в моем облике нет. Я вижу, что волосы у меня светло-каштановые, как и всклокоченная двухмесячная борода. Нос, рот и челюсть довольно заурядные. В лице моем ничего ужасного нет.
Ужас затаился во мне самом. Я добровольно служил берсеркеру.
Как и кожа под правым глазом, кожа вокруг повязки синевато-зеленовато-желтая — разлившийся под кожей и теперь распадающийся гемоглобин, результат хирургической операции на моей голове.
Я помню предупреждение доктора, но повязка на глазу — такое же искушение для пальцев, как больной зуб для языка, только стократ сильнее. Ужас сосредоточен в моем порочном левом глазу, и, не в силах удержаться, я ощупываю его. Моя правая рука энергично приходит в действие, срывая повязку.
Я моргаю, мир затуманивается. Я вижу двумя глазами — а затем умираю.
Т ковылял по коридору, ворчанием и стонами давая выход своей ярости, сжимая в руке черную повязку. Теперь дар речи вернулся к нему целым шквалом грязных словечек, и он сыпал ими, пока совсем не выдохся. Спотыкаясь, спешил он по кори-доРУ> неистовствуя на этих умников недоделанных, пустившихся на такое ловкое ухищрение, чтобы избавиться от него. То ли гипноз, то ли еще что. Значит, переименовать его вздумали, да?! Ну, он им покажет Тадеуша!