Бешеные псы
Шрифт:
— Меня сводило с ума то, что любовь обязательно ведет к чему-то, — прошептал Рассел, и его слова прозвучали громче всей этой пародии на музыку. — Что, если ты всегда переходишь от любви к смерти?
Он буквально расстреливал меня своими словами.
— Что, если любовь всегда подразумевает убийство?
— Да, это серьезная проблема, — также шепотом ответил я.
— Подожди!
И Рассел ринулся из комнаты, оставив меня наблюдать.
Ладно, пусть так. Рассела все же прорвало, у него в крови должны были сохраниться успокаивавшие вещества. Даже если его безумие
А через улицу старик по-прежнему сидел все там же и читал, и никого не было рядом, машины ехали по Джорджия-авеню все таким же плотным потоком, приближалось время закрытия, все будет о'кей!
Поезд грохотал так, что дрожал пол. Вопль — паровозный гудок? двое актеров?
Выстрел!
Звук разбитого стекла… затем тишина.
Тяжелые шаги на лестнице. Я стискиваю рукоять пистолета.
Рассел широкими шагами входит в комнату.
— Да, — с усилием произнес он, — на чем бишь я остановился? Ах да, цепочка «любовь — смерть — убийство». Только в Нью-Джерси меня осенило, насколько все это было случаем безумной душевной немоты, не просто безумием.
— Рассел… — сказал я. — Ты выстрелил в телевизор?
— Только разок.
— А клерк?..
— Посетителей не было, он уже начал уборку. Я сказал ему, чтобы заполнил формуляр о возмещении убытков.
— А что, если он кому-нибудь сообщит?
Рассел отвернулся от окна. Глаза его горели.
— А ты бы сообщил?
На «порнодворец» опустилась тихая ночь. Мы выглянули в окно.
— Ушки на макушке, — сказал Рассел.
48
Полночь. Одно тиканье стрелки разделяет «сегодня» и «завтра».
Мы шли по выкрашенному в цвет лайма коридору второго этажа нашего мотеля, который находился на расстоянии броска гранаты от границы Мэриленда и Вашингтона, округ Колумбия.
Рассел. Я. Вереница закрытых дверей.
— Что мне больше всего нравилось в сценах слежки в кино, так это то, что всегда что-нибудь происходило, — сказал Рассел. Ковер поглощал звуки наших шагов. — Герой всегда видит, что творится.
— Что толку от героя, который не знает, что происходит? — спросил я, чувствуя, как кофеин из бутылки холодной колы, которую я держал в руке, бодрит мои истрепанные нервы.
Рассел уставился на меня.
— Но ты же внутренне сочувствуешь герою, который не знает, что происходит?
— Полагаю, да, — ответил я.
— Ну конечно, ты полагаешь.
Рассел остановился у двери «2J». Табличка с надписью «НЕ БЕСПОКОИТЬ» висела на круглой, под золото, дверной ручке, ее двойники висели на следующих двух дверях.
— Это наша с тобой. В следующей Зейн с Эриком, а в последней, у стены — Хейли с блондинкой.
— Ее зовут Кэри.
— А мне без разницы. Учитывая трясучку Эрика, Зейну лучше было бы спать одному. Эрик уже, наверное, свернулся в ногах у Хейли. Это мне на руку. Теперь блондинка за нами с тобой.
Дверь открылась, и Хейли выглянула в коридор. Прижав палец к губам, она подала нам знак: все чисто. После чего скрылась в комнате и закрыла дверь.
— Ты правда хочешь сторожить?
Рассел отпер нашу
— Кому-то же надо.
— Черт. Везет мне. Можно поспать целых четыре часа.
— Разбуди Хейли и Эрика в пять, отвези на пост, возвращайся и ложись. Перед уходом разбуди Зейна, чтобы он караулил, пока остальные спят.
Рассел кивнул и как-то странно печально улыбнулся.
Замок щелкнул, и дверь в комнату, где одна из двух кроватей дожидалась меня, закрылась. Я повесил на дверную ручку раскачивающуюся табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ».
Холодильник для льда в дальнем конце коридора глухо звякнул металлом.
Как бы я ни устал, это было все же лучше, чем сидеть. Проходя по коридору к окнам в дальнем конце, я легонько дотрагивался пальцем до табличек «НЕ БЕСПОКОИТЬ», и они начинали раскачиваться. Дойдя до конца, откуда начиналась лестница, ведущая вниз, я оглянулся: таблички висели неподвижно. Словно я и не проходил мимо.
За окнами стояла ночь. С одной стороны виднелись массивные возвышенности, выросшие вокруг этого мотеля, построенного в те времена, когда через двадцать минут езды от Белого дома вы уже оказывались за городской чертой. Через другое окно был виден незастроенный участок, полого поднимавшийся к метро и наземным поездам. За ними вздымались офисные здания, испещренные огнями: там работали уборщицы или трудоголики. Редкие желтые фары, как пара глаз, проплывали по улицам. В самом начале двадцать первого века занимавшаяся вымогательством команда снайперов уложила ни в чем неповинного человека в пяти кварталах отсюда. Это рассказал Расселу портье. Но копы схватили этих заезжих киллеров, так что нам приходилось беспокоиться только о снайперах, которые знали нас в лицо.
Я сделал большой глоток холодной коки и посмотрел на часы: четыре минуты первого. Если я подобрал правильные пенни, то меньше чем через четыре часа смогу рухнуть на постель и уснуть живым.
Бутылка в моей руке дрожала. Не кофеин был тому виной. И не ночная прохлада.
Неужели остальных тоже трясет? Завтра седьмой день, как мы не получаем лекарств. Не считая нашей нью-йоркской контрабанды.
Зейн предсказывал, что мы продержимся только семь дней.
Я видел, как возвращаюсь по бледно-изумрудному коридору мотеля. Как в кино.
Первая табличка качнулась, потревоженная моим возвращением.
Там, внутри, была Кэри. Вместе с Хейли. И может быть… Я приник ухом к дереву этой старой двери. Да, старое дерево слегка подрагивало от самого сильного звука — мужского храпа: Эрик; впрочем, его сонные рулады перемежались женскими вздохами, это давало мне основание надеяться на то, что они сладко спят.
Вторая табличка «НЕ БЕСПОКОИТЬ» дрожала еще до того, как я приблизился к ней. Мне не было нужды специально прислушиваться к доносившимся из-за старой двери приглушенным звукам. Зейн. Сколько лет в Мэне он боролся со своими кошмарами! Вот и теперь там продолжалась эта одинокая битва, скрипела кровать, в коридоре были слышны мучительные «Нет! Нет!» и нечленораздельное бормотание. Единственное, что я мог сделать, — это пройти мимо. Надеюсь, он преодолеет ужасы этой субботней ночи.