Бессердечный
Шрифт:
У меня была девушка, и я пытался любить её. Теперь я не могу не думать о ней без мысли о предательстве. Но, блять, я не хочу, чтобы с этих пор меня удовлетворяла только собственная рука.
4 декабря
Я проигрывал третью песню, которую именовал как «Perfect Life», подбирая аккорды, пока Дэни мыла посуду и сновала туда-сюда по кухне. В какой-то момент я заметил, что она подпевает, очень тихо, но всё-таки повторяет за мной. Я спросил, не поёт ли она сама и не пела ли когда-то. Конечно, это было сказано в шутку. Дэни ответила, что от её пения
Она уселась за стол напротив меня и спросила, знаю ли я «Bushes and Briars» [3]. Чёрт, в каком веке жила эта девица? Но, конечно, я знал эту песню. Грех было не знать хотя бы слов.
Я начал играть, а она — петь, но она начала не с тех слов, что я знал. Однако, как-то подстроился под неё и доиграл до конца.
«Ведь они настолько глупые,
Эти женщины верят мужчинам.
И теперь только зелёная могила ждёт меня,
Ведь я не могу любить того мужчину... »
Откровенно говоря, поёт она действительно не очень. У неё сильный голос, но она не слышит музыку и торопится. Я сказал ей об этом в шутливой манере, не желая обидеть. Она лишь пожала плечами — этот её безразличный жест — и сказала, что ей всё равно.
5 декабря, ночь
Я сижу за столом в своей комнате (именно в СВОЕЙ комнате, а не в той унылой больничной палате) и смотрю на спящую на моей постели Дэни. Забавно, что она первая девушка за шесть лет, которая спит на моей кровати. В последний раз это была Диана Молл, моя бывшая одноклассница, с которой мы случайно встретились и провели ночь в этой самой комнате на мой двадцать первый день рождения.
Сегодня был странный день, начавшийся, впрочем, как обычно. И, хотя в ванной у меня опять встал, и Дэни снова сделала вид, что ничего не заметила, всё было неплохо... Мы даже пели вместе после обеда, и она оценила те четыре песни, которые я приготовил для шоу.
Ближе к вечеру ей кто-то позвонил, и я с кухни прекрасно слышал, как она начинала повышать голос, а затем и вовсе перешла на крик. Последней её фразой было: «Ты сломала нам жизнь». Потом случилось совсем невероятное. Я пришёл в гостиную и увидел, что она сидит на диване и плачет. Беззвучно, не хныча или всхлипывая. Её худые плечи то и дело вздрагивали, а руки, которыми она закрыла лицо, дрожали.
Я не умел утешать, если Энни когда-то и плакала, она посылала меня на хрен, и я сваливал. А теперь я стоял перед Дэни, как идиот, и глазел на неё, не понимая, что я должен делать. Я снова ушёл.
Вернулся я через час или полтора, а она спала, свесив ноги с дивана. Я приблизился к ней и, чёрт знает сколько времени, смотрел на неё. У неё лицо школьницы, а не молодой женщины. И эти её русые волосы... Мне кажется, длинные локоны сделали бы её старше. Сейчас я понимаю, почему не посчитал её сексуальной, ибо любую девушку я так и не иначе рассматривал в качестве объекта, который можно было бы затащить в постель и трахнуть. (Да, я был засранцем, но Энни никогда не изменял. Не надо об этом забывать).
Дэни походила на тех ребят, которые с утра до ночи носились по дворам и дразнили прохожих; на шпану, которая курила траву где-нибудь под мостом, пролегающем через Камберлэнд. И в то же время я не мог представить её
Я помню, как она засмеялась, когда я предположил, что у неё есть бойфренд. Она лесби? Нет, я даже думать об этом не хочу.
Мне было не по себе, что я не сумел её утешить, и теперь она спала в таком неудобном положении. Решив перенести её в спальню, я не подумал, что мне будет тяжело или больно. Но она оказалась достаточно лёгкой, чтобы я не растянул мышцы до критического состояния.
Я уже давно не заходил в свою комнату, потому что здесь всё напоминало мне о детстве, об отце, который нас кинул, стоило мне исполниться пятнадцать. Моя кровать теперь была до жуткого низкой и смешной, с этими дурацкими рисунками гоночных машин на постельном белье.
Удивительно, как Дэни может так крепко спать. Ей не следовало бы засыпать вот так в чужом доме, где кроме неё находится посторонний мужчина.
Пока я обдумывал, что мне делать с песнями и шоу, и как выступить на нём самому, Дэни задёргалась так странно, словно ей снился кошмар, но при этом она не издала ни звука. Я выключил лампу на столе, подошёл к кровати и взял Дэни за руку, и только тогда она успокоилась. Когда она открыла глаза и посмотрела на меня, я не узнал её взгляда, обычно строго и холодного.
«Она опять влезла в долги, опять бухала и просрала мои деньги! У меня больше нет сил её терпеть, я так не могу, не могу... Я не хочу домой! Я хочу к Кендре, хочу увидеть свою сестру... »
Я не понимал, о чём она говорила, поэтому бормотал однообразные утешительные слова. А она всё качалась на месте, и слёзы текли по её бледной коже. Тогда я не нашёл ничего лучшего, чем обнять её. Вот так, просто прижал её к себе и уложил обратно на подушки, и сам лёг рядом, не размыкая рук.
«Я устала, устала быть единственной взрослой в том доме... Я больше не могу, не могу! Она меня сживёт со свету... »
Мы лежали, прижавшись друг к другу, и я слышал биение её сердца, ощущал его своей грудью. Дэни, в конце концов, заснула снова, уткнувшись лицом мне в плечо, а мне было так жарко от этой близости, будто я заново горел. Что-то мне подсказывало, что она не обрадуется, если обнаружит меня с ней в обнимку, когда проснётся.
Я выскользнул из постели, а её укрыл одеялом. И теперь сижу и смотрю на неё, не понимая, что же делать дальше.
[3] английская народная песня, попавшая под редакцию известного композитора Ральфа Воан-Уильямса в начале XX века.
Глава 8
Кендра расстегнула молнию на чехле, сняла его и любовно погладила чёрный, атласный материал. Дэни сидела на широкой постели напротив и с открытым ртом следила за тем, как сестра расправляет своё вечернее платье. Этим они всегда отличались друг от друга: старшая сестра выросла настоящей леди, трепетно относящейся к своему внешнему виду, то есть обожала платья, туфли на высоких каблуках, сумочки, духи, косметику; а Дэни просто было всё равно. Зато она обожала смотреть на то, как наряжается Кендра. Она ею восхищалась, и, даже несмотря на трагедию их семьи, Кендра была для неё идеалом женщины.