Бессонный всадник

Скорса Мануэль

– На все у вас есть ответ, – угрюмо усмехнулся Минайя. – Хорошо. Предположим, я приму эти бумаги на хранение. А кто тебе поручится, что я не стану служить двум господам?

Где-то вдали пампа изрыгнула коней. Семпронио напал на след! Родригес представил себе, как тяжко он утомился, и подумал о том, что гордость всадника уязвлена в нем больше, чем тщеславие

Глава четвертая,

о беседе, которую дон Герман Минайя вел с

Амбросио Родригесом, честным человеком (если звание это применимо в нашей стране)

– Дон Амбросио, я везу права! – крикнул старик Эррера снежному перевалу Гуайгуаш.

Пока Рассеки-Ветер боролся с метелью, дон Раймундо старался вспомнить напряженное лицо человека, чья отвага в 1934 году спасла земельные права общины от алчных помещиков. Как узнали хозяева, что права у него? За 1933 год они пять раз нападали на Янакочу, но Амбросио Родригес успевал уйти. А в 1934-м упрямый и злой Матео Семпронио, главный управляющий поместья «Эль Эстрибо», прогонявшись за ним без малого полгода, напал на его след.

– Где он поймал тебя, дон Амбросио? – кричал старик.

Кричал он крику ради. Община Янакочи не знала, где Семпронио настиг ее представителя. Однако Эррера чувствовал, что здесь, в снегах Гуайгуаша, процокали в последний раз копыта коня, который уносил Амбросио Родригеса от затравивших его охотников. Дон Медардо де ла Торре, отец дона Мигдонио, тогдашний владелец поместья, понимал, какого всадника должны нагнать его люди; понимал он и то, как задеть за живое своего чванливого управителя.

– Минайя вернул права, дон Амбросио! – кричал старик. Рассеки-Ветер тонул по самое брюхо в том самом снегу, который, как чуял Эррера, хранил тело Родригеса.

– Ты мог спастись, дон Амбросио, но спас наши права!

Град стал мельче, Эррера снова дивился отваге человека, который под самым носом у надсмотрщиков так мудро спрятал бумаги.

– Важно ли, как мы за это платим! – крикнул он. – Главное, ты спас права. Гляди, дон Амбросио, вот они!

В огромной спальне, где пахло гнилыми яблоками, на резном кедровом ложе умирал Минайя.

– Состенес…

– Да, хозяин.

– Душно мне…

Состенес осторожно открыл окно. Стая уток появилась в зеркале и исчезла. Умирающий поднял голову.

– Амбросио Родригес, – спросил он, – что ты стоишь в дверях?

Состенес поглядел и никого не увидел.

– Там никого нет, хозяин.

– Я помещик, Амбросио Родригес. Тут все мое. Всем, что ты видишь, владею я! И ты предлагаешь мне стать сторожем?!

– Я предлагаю вам добрую сделку, сеньор Минайя, – отвечал Родригес так спокойно, что помещик смягчился.

– Сделку?

– Другие помещики хотят отобрать наши права, сеньор Минайя. Много лет они

до них добираются. В Янакоче прав не уберечь. Я ищу, где их спрятать.

– Здесь не монастырь.

– Здесь лучше, чем в монастыре, хозяин.

– Что ты порешь?

– Здесь поместье.

– Не говори глупостей.

– Сюда никто не войдет без спроса, хозяин.

Помещик окинул взглядом ружья на стене.

– Войти-то войдет, а вот выйдет ли… – Голос его был тяжек. – Но что мне до того?

– Вы могли бы сохранить наши права, – отвечал Родригес.

Минайя побагровел от гнева, и Родригес прибавил:

– Мы заплатим, хозяин.

Помещик снова смягчился.

– Откуда ты знаешь, что здесь, в Лаурикоче, твоих прав не тронут?

– Те, кому они нужны, ищут на фермах, в селеньях, в часовнях. Им и в голову не придет искать в поместье.

– Кто тебя надоумил?

– Когда ездишь, много чего передумаешь, сеньор, – отвечал Амбросио Родригес, глядя на пампу, где каждую минуту могли показаться Семпронио и его люди.

– Кто дал вам эти права?

Родригес выпрямился.

– Испанский король, – сказал он. – В тысяча семьсот пятом году. – И торжественно произнес: «Повелеваю, чтобы индейцев не лишали земли, не выслушав их и не рассудив по закону и праву».

– Теперь в Перу другая власть.

– Закон все тот же, сеньор.

– Права Чаупиуарангской общины сгорели в тысяча восемьсот семьдесят девятом году, во время войны с Чили.

– Наши уцелели, сеньор. Старейшины спрятали их в Карамарке еще до чилийцев.

– На все у вас есть ответ, – угрюмо усмехнулся Минайя. – Хорошо. Предположим, я приму эти бумаги на хранение. А кто тебе поручится, что я не стану служить двум господам?

Где-то вдали пампа изрыгнула коней. Семпронио напал на след! Родригес представил себе, как тяжко он утомился, и подумал о том, что гордость всадника уязвлена в нем больше, чем тщеславие ловца. Рано или поздно он права отберет, но кто оградит его от насмешек Медардо де ла Торре, от язвительных вопросов: «Неужели твой конь догнал Родригесова ослика?»

– Сколько ты дашь мне?

– Это вам решать, сеньор.

Кони отблесками серебра застыли на солнце. Родригес представил себе, как Семпронио клянет «этих слюнтяев, с которыми и улитку не поймаешь».

– Урожай пошел плохой, – ворчливо сказал помещик. – Янакоча бедна.

– Ничего, соберем, – отвечал Родригес, а сам думал: «Семпронио проищет на болотах три часа. Ему не догадаться, что я в усадьбе».

Кони повернули обратно, и тень горы поглотила их.

– Меньше чем за пятьсот солей в месяц не берусь, накладно.