Бета-самец
Шрифт:
Ему безумно интересно наблюдать за собой сейчас. За тем, как парит в глухом своем затишье, опускаясь в ожидании дна.
Здесь?
Нет, еще не здесь, погоди. Еще немного.
В присутствии Антона Топилин с Анной непринужденно переходят на «вы».
Тот нелепый покойник, с которого все начиналось, — его будто и не было. Покойника все трое ловко обходят стороной. Сережа? Сережа… ммм… Погоди, дай вспомнить…
Уродливый треугольник. Вообще заканчивается все исключительно трудно и мерзко. Но Анна и с этим справляется без видимых усилий. Приняла игру в посторонних легко — как все, что она делает. Тебе это нужно, Саш? Не проблема.
— Александр, здравствуйте. Александр, спасибо.
Ее самообладание начинает бесить Топилина. Хочется увидеть Анну растерянной. Чтобы сломалась наконец, сдалась. Осыпала слезливыми проклятиями и его, и Антона… мерзавца Сергея — никаких поблажек! — который сначала бросил ее на съедение трущобе, потом придумал погибнуть под машиной любореченского мажора — будь он проклят со своей мировой, с этой квартирой, со своим помощником, затащившим ее в постель… могла бы и себя, для полноты, присовокупить к окаянному списку. Заплаканные глаза этой женщины, которая порвала с ним потому, что «все очень серьезно», — облегчили бы его существование. По крайней мере, вывели бы из отупляющего сонного морока, не прекращающегося ни на один день… Но ждать от нее слез и надлома бессмысленно. Забьется в угол, перетерпит.
Скорей бы закончилось. Устал.
Скорей бы выпутаться из всего этого, из самого себя.
Так или иначе.
Да, Анна нужна бы. Хорошо бы. Если бы… вот бы… Но нету сил. Ну, нету.
И потом, как все будет выглядеть?
Пожалуй, главная причина этой финальной апатии, из тех внутренних — вбитых гвоздем — причин, которых всю жизнь так боялся Топилин, состояла в том, что он завидовал Анне. Теперь, когда они перестали быть любовниками и закончилась иллюзия обладания, спрятаться от зависти негде. Завидовал страшно. Простота, понятая им столь кондово, — простота, которой всю свою взрослую жизнь он добивался через не могу, не имела ничего общего с тем, что дано было Анне сполна. Не простота, которая пустота. А простота, которая легкость. Легкость, Саша, от нее же ясность и цельность — и та неразменная витальность, которая так тебя заводит. Терять, смиряться, грешить, любить и говорить «прощай», хоронить и ломать комедию — все дается светлоглазой сучке легко. И при этом получается до того искренне и полновесно, что завораживает: «Как ты это делаешь? И я хочу».
Особенность организма, Саша. Не пытайся повторить. У тебя не получится.
Грузчики выволокли стол из подъезда, переругиваясь и обливаясь потом.
— Несем-стараемся! Раритетная вещь!
— Несем, — кряхтит бригадир грузчиков. — Стараемся.
И стол отплывает к распахнутой дверце «Газели». В таком виде: толстобокий, с мускулистыми ножками, задранными к пасмурному небу, — он похож на погибшего в битве коня, которого несут похоронить с почетом. А кожаная макушка героя — вон она, сверкает неподалеку.
Антон выглядит бодрячком после монастыря. Бывает несколько забавен, когда принимается изображать Антона преображенного, «человека, реально наконец-то воцерковившегося, хотя и немалой ценой».
Его имейлы, выглядевшие как отчеты о проделанном и писавшиеся кому-то другому, взыскательному постороннему, Топилин перечитывал по нескольку раз. Случалось, под выпивку и органную музыку.
«Ты не представляешь, Саша, как благотворна для меня эта поездка. Хотя со старцами встретиться не получается. Никодим болеет. Отказывается в больницу ложиться.
Впрочем, преображение, о котором докладывал в пространных имейлах Антон, не нарушило привычного образа. Прежний Антон Литвинов — мало не бывает. Только крестится часто. После подписания мирового соглашения, прямо в кабинете следователя, проникновенно зажмурившись и отвернувшись от всех — получилось к плакату «Не забудь снять сигнализацию!», — перекрестился и прошептал молитву. Капитан Тарасов замер и, кажется, не дышал. Анна вышла не попрощавшись.
Обзавелся пунктиком: отслеживает в прессе ДТП со смертельным исходом. Коллекция набралась немалая. Особенно примечательными случаями делится с Топилиным.
— Представь, на скорости за сто км в час она сносит на хрен остановку. У самой шишка на лбу и каблук сломался. И что ты думаешь? Позвонила кому-то… звонок другу. Там ей сказали, что делать. Она подходит к чувакам за остановкой. Говорит, не поможете номера с машины скрутить. Я, говорит, хорошо заплачу. И что ты думаешь? Кто-то из этих чуваков берет и скручивает ей номера. Она их кладет в багажник и ждет ментов. Нет, ты понял?
После стола грузчики снесли в «Газель» фотополотна, украшавшие стены коммуналки. Больше Анна ничего перевозить не собиралась. Топилин двинулся к подъезду.
Антон тем временем позвонил ей по телефону.
— Они закончили, Анна Николаевна. Можно отправляться.
Послушав трубку, он помахал Топилину: иди сюда.
— Просит тебя подняться, — сказал Антон и добавил, качнув шутливо головой. — Вы тут сроднились, смотрю.
— А то.
Еще недавно и Топилину бывало легко. Разживался у Анны. Стоило представить, как будет в постели, вспомнить ее кожей своей — все делалось ясно и хорошо. Халява кончилась. Дальше сам. Но легкости не дано ему, хоть убей.
— Как ты на все это смотришь? Мне важно, — не удержался он, спросил недавно, когда они стояли по разным концам ее новенького с отделкой «под ливадийский мрамор» холла.
Антон оплатил Анне царский ремонт — но руководил работами Топилин. Он же привез ее принимать готовую квартиру.
Долго крутила колесико выключателя, меняя свет на двухуровневом потолке. Топилина устроило бы самое банальное: «Сережи все равно не вернуть. Мне нужно было о Владе подумать». Могла бы вполне банальностью отделаться. Напоследок.
— Поздновато ты вопрос этот задал, — сказала она. — Я раньше ждала.
— А я вот сейчас спросил.
— Что тебе ответить? — пожала она плечом. — Что я в судах ваших не видела? Лишний раз унизиться? Откупился бы там… А скорее даже с Тарасовым уладил бы. Тот разве собирался что-то расследовать?
Поиграла иллюминацией, включила свет поярче.
— Вот так и смотрю, Саша, на все на это. Доходчиво объяснила?
— Доходчиво.
Она тогда не стала ждать, пока Топилин соберется уходить. Попросила сама: «Иди. Я одна хочу остаться».