Без дна
Шрифт:
«Господи, а сколько возни с этими проклятыми юбками! Удивляюсь я на романистов, все-то им удается заставить своих героинь лишиться девственности в полной амуниции, затянутыми в корсет, да еще в мгновенье ока, между двумя поцелуями! Как все же утомительно разбираться со всеми этими застежками, путаться в складках накрахмаленного белья! Остается надеяться, что госпожа Шантелув предусмотрительно позаботится — ради своего же блага! — о том, чтобы избавить меня от столь комичных трудностей».
Дюрталь взглянул на часы — полдевятого. «Нет смысла ждать ее раньше чем через час, как все женщины в таких случаях,
Впрочем, это не мое дело. Гм, этот чайник возле огня словно приглашает подмыться! Но зачем такие грубые мысли, надо же в чем-то согреть воду для чая! А если Гиацинта не придет?
Придет, — неожиданно заволновавшись, почувствовал он. — Какой смысл теперь-то прятаться, ведь она знает, что распалила меня до последней крайности? — Мысль о возбуждении, снедавшем его и днем и ночью, пробудила в Дюртале прежнюю тревогу. — Это было бы самой настоящей катастрофой. Перенапряжение чувств может смениться разочарованием. Ну и ладно, нет худа без добра, буду тогда свободен, а то из-за этих треволнений я совсем забросил работу. Господи, какой, однако, ерундой я занят! Впал в детство — увы, только душой! — веду себя так, как будто мне двадцать лет. В ожидании женщины — а ведь долгие годы я презирал влюбленных и избегал даже намека на “серьезные отношения” — каждые пять минут смотрю на часы и невольно прислушиваюсь, не раздадутся ли ее шаги на лестнице. Ничего не поделаешь, нелегко с корнем вырвать из души маленький синий цветок, этот пырей, который все время пускает новые ростки. Двадцать лет жил в покое, и вдруг неизвестно почему, неизвестно как он дает новые побеги и разрастается спутанными пучками. О боже, до чего я глуп!»
В дверь тихо позвонили. Дюрталь вскочил с кресла. «Еще нет девяти, это не она», — пронеслось в голове, когда он спешил к двери.
Но это была она…
Он сжал ее руку, поблагодарил за точность.
Сообщив, что ей нездоровится, госпожа Шантелув тут же добавила:
— Я пришла, чтобы вы меня не ждали.
Дюрталь забеспокоился.
— У меня ужасная мигрень, — пожаловалась гостья, проведя по лбу рукой, затянутой в перчатку.
Он помог ей скинуть меха, пригласил сесть в кресло и уже хотел приблизиться к ней, чтобы, как было задумано, занять исходную позицию на маленьком стуле, но госпожа Шантелув отвергла кресло и устроилась подальше от камина, у стола, на низком сиденье.
Дюрталь подошел, взял ее руку.
— Какая у вас горячая ладонь! — воскликнула Гиацинта.
— Это от волнения, я так плохо сплю. Если бы вы знали, как часто я о вас думаю. Вы всегда здесь, рядом со мной. — И он заговорил о стойком запахе корицы, который примешивался к другим неуловимым ароматам, исходящим от ее перчаток. — Вот и сейчас, — он наклонился к ее пальцам, — вы меня покинете, но после вас останется это благоухание.
Вздохнув, она поднялась.
— А у вас кот? Как его зовут?
— Муш [10] .
Она позвала кота, но тот дал деру.
— Муш! Муш! — позвал Дюрталь, но кот забился под кровать и выходить не желал. — Он немного диковат… никогда не видел женщин.
— Вы хотите сказать, что ни разу не принимали у себя женщин?
Дюрталь
— И вы, согласитесь, не слишком стремились, чтобы эта… первая навестила вас.
10
От фр. mouche — муха.
Дюрталь покраснел:
— Зачем вы так говорите!
Гиацинта сделала неопределенный жест.
— Просто хотела вас подразнить, — рассеянно бросила она, усаживаясь на этот раз в кресло. — Впрочем, не знаю, с чего это я позволяю себе задавать вам такие нескромные вопросы.
Дюрталь устроился рядом. Все наконец пошло по его сценарию, и он начал атаку: прикоснулся своими коленями к ее коленям.
— При чем тут нескромность, вы единственная имеете право…
— Нет у меня никаких прав, да я и не хочу ими обзаводиться!
— Почему?
— Потому что… Ладно, давайте начистоту… — Ее голос зазвучал твердо и сурово. — Чем больше я думаю, тем сильнее хочу просить вас, ради всего святого, не разрушать нашей мечты. И потом… буду откровенна, рискуя показаться вам чудовищной эгоисткой… лично я не хотела бы нанести урон тому уже достигнутому, безусловному счастью, которое приносит мне наша связь. Я, наверное, говорю сбивчиво, невразумительно… Поймите, сейчас я могу предаваться с вами любви постоянно в любое время дня и ночи, подобно тому, как прежде предавалась этому чувству с Байроном, Бодлером, Жераром де Нервалем, с теми, к кому меня тянуло…
— Что вы имеете в виду?
— Только то, что стоит мне пожелать вас, и перед тем, как заснуть, я…
— Что?
— О боже, как вам далеко до моей мечты, до того Дюрталя, которого я люблю всем сердцем и чьим безумным ласкам предаюсь по ночам, лежа в постели.
Дюрталь в изумлении воззрился на Гиацинту. В ее подернутых мечтательной поволокой глазах застыла печаль. Казалось, она не видела его и говорила в пустоту. Странное смятение охватило его, вспомнился внезапно рассказ Жевинже об инкубах. «После разберусь, — подумал Дюрталь, — а пока…» Он нежно притянул к себе руки Гиацинты, слегка привстал и быстро поцеловал ее в губы…
Гиацинта мгновенно вскочила с места. Покрывая ее лицо неистовыми поцелуями, он сжал ее гибкое тело в объятиях. С каким-то гортанным воркованьем, тихо постанывая, она запрокинула голову, зажав ногами его ногу.
В ярости Дюрталь закричал, чувствуя, как ходят ходуном ее бедра. И тут только он все понял, а может, ему казалось, что понял: Гиацинта не хотела ни с кем делиться своей страстью, хотела наслаждаться в одиночку, любить про себя…
Он оттолкнул ее. Бледная, с закрытыми глазами Гиацинта стояла, задыхаясь, и простирала руки, как испуганное дитя.
Гнев Дюрталя рассеялся — дрожа от страсти, он снова подступил к ней и обнял, но она забилась в его руках.
— Нет, умоляю, отпустите меня!
Он еще крепче прижал ее к себе, стараясь повалить на спину.
— Прошу вас, не надо!
В голосе Гиацинты звучало такое отчаяние, что он ослабил хватку. Мелькнула мысль повалить ее на ковер и взять насильно. Но его напугал ее безумный взгляд.
Опустив руки, прислонившись к книжному шкафу, Гиацинта стояла без кровинки в лице и прерывисто дышала.