Без дна
Шрифт:
Эти лицемерные стенания наводили на Дюрталя тоску. Наконец успокоившись, он подошел к ней:
— Вы говорите о совести, однако отправимся мы в плавание или останемся на берегу, разница невелика — грех есть грех.
— Да, я знаю, мой духовник судит почти так же. Пожалуй, он только более суров. И все-таки вы неправы — разница есть.
Дюрталь засмеялся: ему пришло в голову, что угрызения совести сродни специям, они обостряют чувства.
— Будь я педантичным духовником, — пошутил он, — я бы взялся придумывать новые грехи. И хотя я не духовник, один грех я, кажется, уже изобрел.
— Вы! — Гиацинта тоже засмеялась. —
Дюрталь пристально взглянул на Гиацинту — она словно заранее смаковала такую возможность.
— Вам виднее. Правда, грех этот не совсем новый, он — разновидность сладострастия. С языческих времен им пренебрегали, во всяком случае, ему не повезло с определением.
Устроившись глубоко в кресле. Гиацинта внимала словам Дюрталя.
— Не тяните, — взмолилась она, — говорите скорее, что за грех.
— Это не так легко объяснить, все же попытаюсь. В сладострастии различают, если не ошибаюсь, обычный грех, грех против природы, скотоложество, добавим еще демоноложество и кощунство. Я же хочу причислить сюда еще одни — назову его пигмалионизмом, — сочетающий в себе мысленный онанизм и инцест.
Представьте себе артиста, он влюбляется в свое порождение, плод своего труда — Иродиаду, Юдифь, Елену, Жанну д’Арк, которую он описал или нарисовал. Мысль о ней не покидает его, в конце концов он овладевает ею во сне. Такая любовь хуже обычного кровосмешения, когда преступник совершает грех лишь наполовину, ведь в дочери — половина его крови, а половина материнской. Таким образом, рассуждая логически, в кровосмешении есть естественная, чуждая греху, почти дозволенная половина, в то время как при пигмалионизме отец насилует дитя, порожденное только его душой и принадлежащее ему полностью, единственное, в ком не течет ничьей иной крови. Преступление стопроцентное. Но разве не налицо также грех против природы, то есть против божественного творения, ведь объект насилия не осязаемое живое существо, как, допустим, в случае скотоложества, — осквернению подвергается существо нереальное, почти неземное, быть может, даже бессмертное, если жизнь ему дарует гений?
Если не возражаете, я продолжу. Допустим, художник нарисовал святого и влюбился в него. Тогда на преступление против природы налагается еще и кощунство. Поистине чудовищный букет!
— И наверное, восхитительный!
Ее слова ошеломили Дюрталя.
Гиацинта встала, открыла дверь и позвала мужа:
— Друг мой! Дюрталь изобрел новый грех!
— Этого не может быть, — возразил Шантелув, появившийся в проеме двери. — Перечень добродетелей и пороков установлен раз и навсегда. Новые грехи придумать нельзя, да и старые никуда не исчезают. Так о чем, собственно, речь?
Дюрталь развил перед ним свою теорию.
— Но ведь это изощренная вариация на тему суккубата. В данном случае созданное произведение отнюдь не оживает, его формы ночью принимает суккуб.
— Сознайтесь, однако, что этот мысленный гермафродизм, когда художник, уподобившись двуполому андрогину, оплодотворяет сам себя, — грех изысканный, привилегия артистов, порок для избранных, недоступный толпе.
— Вы проповедуете избранность по нечестию, так сказать аристократизм порока, — весело воскликнул Шантелув. — Но пойду окунусь в свои жития святых — там атмосфера более благотворная, более свежая. А вы пока развлеките мою жену своими остроумными рассуждениями о сатанизме.
Он произнес это без
От Дюрталя это не ускользнуло.
«Должно быть, уже поздно», — подумал он, когда дверь за Шантелувом закрылась.
Он посмотрел на часы — скоро одиннадцать, — встал, чтобы откланяться, и еле слышно прошептал:
— Когда я вас увижу?
— Завтра в девять вечера у вас.
Он посмотрел на нее просительным взглядом. Гиацинта поняла, но решила его немного подразнить. Она по-матерински поцеловала Дюрталя в лоб и вновь поглядела ему в глаза.
В них по-прежнему читалась мольба, и Гиацинта в ответ прикрыла их долгим поцелуем, потом ее губы скользнули ниже, впитывая болезненное возбуждение его уст.
Затем она позвонила и велела горничной посветить Дюрталю на лестнице. Он сошел вниз, довольный тем, что Гиацинта решилась наконец уступить его желанию.
ГЛАВА XIII
Как и третьего дня вечером, Дюрталь вновь принялся прибираться в своем жилище, устраивать художественный беспорядок, подсовывать подушку под кресло, умышленно сдвинутое с места. Потом он подбросил в камин дров, чтобы согрелись комнаты.
Однако прежнего нетерпения уже не было. Дюрталя успокаивало молчаливое обещание госпожи Шантелув, что она не даст ему в этот вечер зря изнывать от страсти. Теперь, когда с неопределенностью было покончено, его отпустила та острая, почти болезненная дрожь, какую вызывало лихорадочное ожидание. Он машинально ворошил угли в камине. Образ Гиацинты, теперь, правда, неподвижный и безмолвный, все же не оставлял Дюрталя. Ну а когда в его растревоженном мозгу вновь закопошились мысли, он забеспокоился, как бы ему в решающий момент не ударить лицом в грязь. Впрочем, проблема эта, так занимавшая Дюрталя позавчера, смущала его уже не так сильно. Он теперь предпочитал не ломать над ней голову, а положиться на случай. «Бессмысленно, — думал он, — заранее строить планы, когда самая хитроумная тактика почти всегда дает сбой».
Потом он обругал себя за вялость и принялся расхаживать из угла в угол, чтобы стряхнуть оцепенение, которое объяснял жаром от натопленного камина. Неужели ожидание притупило, охладило его чувства? Нет, он по-прежнему мечтает о той минуте, когда овладеет этой женщиной. Похоже, отсутствие пылкости объяснялось неизбежной озабоченностью перед первой близостью. По-настоящему чудесно станет потом, когда с комической стороной любви будет покончено и телесное узнавание останется позади. Вот тогда можно будет взять Гиацинту, не беспокоясь о результате, не заботясь о том, как держаться, что делать. Скорей бы этот момент уже наступил!
Кот на столе вдруг насторожился, метнул взгляд своих черных глаз в сторону двери и побежал прятаться. Зазвенел звонок. Дюрталь пошел открывать.
Ему понравилось, как Гиацинта была одета. Она сняла меха и оказалась в темно-синем, почти черном платье из толстой мягкой материи. Скроенное по фигуре, оно обтягивало руки, подчеркивало талию и линию бедер, выгодно обрисовываю пышную грудь.
— Вы очаровательны, — воскликнул Дюрталь, страстно целуя ее запястья; он с удовольствием отметил, как учащенно забился ее пульс.