Без дна
Шрифт:
Дюрталь недоуменно взглянул на Шантелува, и тот, засмеявшись в свою очередь, пояснил:
— Все верно. Темы мне определили заранее, и такое впечатление, что издателю хочется увидеть, как я буду воспевать грязь. Мне достались блаженные, в большинстве своем на редкость нечистоплотные: святой Лабр, паразиты и зловоние которого отвращали даже обитателей хлева; святая Кунегунда, из смирения не следившая за своим телом; святая Опортуна, которая принципиально не пользовались водой, лишь орошала себя слезами; святая Сильвия, никогда не умывавшаяся; святая Радегунда {55} —
— Это еще что! — подхватил Дюрталь. — Прочтите житие святой Марии Алакок. {56} Умерщвляя плоть, она подбирала ртом испражнения одной больной и высасывала гной из пальца на ноге у калеки.
— Знаю, эти гадости, по правде сказать, меня не умиляют, скорее внушают отвращение.
— Мне больше по душе священномученик Лука, — усмехнулась госпожа Шантелув. — У него было такое прозрачное тело, что он видел грязь у себя на сердце. Ну что же, такую грязь мы, по крайней мере, в силах вынести. — И, помолчав, добавила: — Из-за этой вопиющей нечистоплотности я и невзлюбила монастыри и Средневековье.
— Извини, дорогая, но ты неправа, — возразил муж. — Люди в Средневековье поддерживали свое тело в чистоте и прилежно посещали бани. В Париже, например, бани были на каждом шагу, банщики ходили по улицам и оповещали жителей, что вода нагрелась. Антисанитария стала во Франции нормой лишь с эпохи Возрождения. Подумать только, очаровательная королева Марго умащивала заморскими благовониями свое покрытое жиром, как дно сковородки, тело… А Генрих IV, который похвалялся тем, что хотя от его ног разит, зато подмышки ароматные…
— А нельзя ли без этих подробностей, друг мой? — попросила Гиацинта.
Пока Шантелув разглагольствовал, Дюрталь внимательно его разглядывал. Толстенький, низкорослый, краснощекий, с большим животом, который он с трудом обхватывал руками, и длинными сзади, сильно напомаженными волосами, аккуратно зачесанными на висках. В уши он клал розовую вату, тщательно брился и напоминал благочестивого, но любящего кутнуть нотариуса. Однако с его постным елейным видом плохо вязался живой лукавый взгляд, выдававший продувного дельца и интригана, который за ласковой обходительностью прячет готовность совершить дурной поступок.
«Наверное, у него руки чешутся выставить меня за дверь, — подумал Дюрталь, — ведь от него явно не укрылись шашни жены».
Но если Шантелув и хотел отделаться от Дюрталя, вида он, во всяком случае, не подавал — закинув ногу на ногу, сложив руки, как священник, заинтересованно расспрашивал Дюрталя о его работе.
Выслушав, он слегка наклонил голову, как зритель в театре, и сказал:
— Да, я слышал об этом. В свое время мне в руки попалась одна книга о Жиле де Рэ, по-моему, неплохая — аббата Боссара.
— Это самый обстоятельный и полный труд о маршале.
— Одного я все же не понимаю, — заметил Шантелув. — Почему к Жилю де Рэ приклеилась кличка Синяя Борода, ведь его история совсем не похожа на сказку славного Перро.
На самом деле Синяя Борода — не Жиль де Рэ, а бретонский король Комор, развалины его замка сохранились с шестого века на границе Карноетского леса. Легенда
— Да, не будь этот кошмар так отдален от нас во времени, он представлял бы значительный интерес. Однако описать сатанизм наших дней много заманчивей, чем обращаться к стародавним событиям.
— Возможно, — рассеянно обронил Шантелув.
— Говорят, теперь случаются поразительные вещи, — не сводя глаз с Шантелува, сказал Дюрталь. — Я слышал о священниках-святотатцах, о некоем канонике, который возродил средневековый шабаш.
Шантелув и бровью не повел. Невозмутимо вытянув ноги, он возвел глаза к потолку.
— Не исключено, что среди нашего духовенства затесалось несколько паршивых овец, но это единицы, не стоит даже о них говорить.
И он, переменив тему, принялся рассказывать о недавно прочитанной книге про Фронду.
Дюрталь понял, что Шантелув не желает распространяться о своем знакомстве с каноником Докром, и в некотором смущении уже не пытался наводить разговор на интересующую его тему.
— Друг мой, — обратилась к мужу госпожа Шантелув, — ты забыл подкрутить лампу, она коптит, я эту копоть через дверь чувствую.
Казалось, она выставляла мужа. Криво усмехнувшись, Шантелув поднялся и попросил прощения, что вынужден возвратиться к своей работе; потом пожал Дюрталю руку, пригласил заходить почаще и, запахнув на животе полы халата, вышел из комнаты.
Гиацинта проводила его взглядом, потом тоже встала и проследовала к двери. Убедившись, что дверь заперта, она вернулась к Дюрталю, который стоял, прислонившись к камину; не говоря ни слова, обхватила руками его голову и прижалась губами к его губам.
Он громко застонал.
Гиацинта глядела на него печальным взором, в туманной пелене которого вспыхивали серебряные искры. Дюрталь обнял ее, она замерла, подобралась, потом, вздохнув, отстранилась. Смущенный Дюрталь отсел подальше, судорожно стиснув руки.
Заговорили о пустяках — Гиацинта хвалила служанку, готовую за нее в огонь и в воду. Дюрталь в ответ одобрительно кивал или удивленно вскидывал голову.
Внезапно Гиацинта провела рукой по лбу.
— Ах, я так ужасно страдаю при мысли о том, что он рядом, что он работает. Нет, меня замучает совесть. Это глупо, но если бы он вел себя по-другому, бывал в свете, заводил любовниц…