Бездна

Саенко Андрей

Наши звезды масскульта тоже стараются быть из народа. Там, где этого требует жанр, они милы, глупы и сентиментальны. В других жанрах встречаются такие комбинации: страшный, глупый, сентиментальный; страшный, глупый, грубый; милый, глупый, грубоватый. Возможны и некоторые другие оттеночные характеристики, и лишь одна остается неизменной практически всегда: показная глупость. Артистов, несущих интеллектуальный посыл, можно перечесть по пальцам, и это не звезды из новых.

Очевидно культ глупости (или мягче - незамысловатости) вытекает из стремлений артиста (и всего менеджмента шоу-бизнеса) покрыть всю возможную слушательско-зрительскую аудиторию, до самых глупых, а кто поумнее - и так поймет. Артист выходит на эстраду, открывает

рот, и мы понимаем, что такой текст может написать любой из нас, замечающий хотя бы отдаленную схожесть звуков. Музыка настолько не "написана", что всякий может угадать следующий мелодический ход. Глядя на одежду артиста, можно сделать, как правило, два основных вывода: хорошо одет - ярмарка "Коньково", так как вещи часто подобраны безвкусно, то есть налицо некомплект и отсутствие продавцов-консультантов при покупке; одет плохо - то тут уж настолько плохо, что наверняка выискал шмотки где-то на свалке. Все, что артист ни делает на сцене (и вне ее), как он себя ни ведет, во что бы он ни оделся - все в нем говорит: "Ребята, я один из вас! Я - ваш!" И благодарный зритель аплодирует ему как ребенку, картаво прочитавшему стишок про елочку на семейной вечеринке.

Это поп-музыка. Что рок? Рокеры начинали в период, когда официальные певцы и пели хорошо, и играли слаженно, а вот Пол Маккартни, как утверждают, до сих пор знает не все ноты. И ничего - справил пятидесятелетие. Это похоже на синдром "Секс Пистолз" - панкующие ребята настолько оторвались от общепринятых стандартов, что принципиально не играли хорошо. Все что было плохо с точки зрения общества, от противного, было хорошо с точки зрения экстремальных панков. Так разве может хороший рок-музыкант играть хорошо, чтобы походить на "соловьев эпохи развитого социализма"? Нет, ребята, мы ваши, возьми мою гитару, сыграй соло вместо меня, а я - перекурю с твоим дружком. Стоило Наутилусу Помпилиусу - одной из самых интеллектуальных именно рок-групп всей истории отечественного рока - отладить звук и выступить сыгранно - группу стали причислять к поп-музыке (что тогда, в восьмидесятые, было едва ли не самым страшным оскорблением для диссиденствующего рокера).

Для слишком умных есть элитарное искусство: кино, музыка, живопись. Это не для быдла. Мы - не они. Мы - элита. Какие критерии оценки нашей элитарности? А кто ты такой, чтобы спрашивать? Ах, тебе не нравится? Не понятно? Значит ты тоже быдло. А мы - нет. Мы не ты.

Клевая ситуация! Все, что не "прокатило", объявляется элитарным. Вот Линда: сделала сразу две версии дебютного альбома - демократический для быдла (ребята, я такая же дура, как и вы!) и недемократический (со всякими индийскими прибабахами) не для быдла. Забавно, что популярностью пользовалась именно версия не для быдла.

Но неужели античные мыслители, предпочитавшие, к примеру, демократии аристократическое "правление лучших", были дурачки? Как-то сомнительно. Так может, подумать, всюду ли должно пихать демократические принципы управления обществом? Может, в искусстве-то другие нормы? Может, тут-то как раз больше годится правление лучших (оставим вопрос об их отборе для лучших времен)?

Все же, искусство воздействует на потребителя, или потребитель на искусство? Сегодня больше второе. То, как артисты отдали свои святыни массовому потребителю, напоминает трехдневное разграбление города дикими воинами после его захвата армией, когда ущерб наносился несоизмеримо больший, чем при его осаде и взятии.

Конечно, не стоит полностью отказываться от обратной связи. Но как тогда быть с воспитательной ролью искусства? Как быть с тем, что написание музыки и стихосложение - это таинства, доступные лишь посвященным? Как тогда с "поэт в России - больше чем поэт"? Вытереть ноги и выбросить? Или все же вытереть ноги и войти в храм?

"Вот это насчет храма круто я завернул!
– отметил про себя Сашка, Хотя, конечно, цитировать Евтушенко... Ну да ладно!" Оглядев еще раз

текст, он пришел к выводу, что перед ним лежит статья, которую вполне можно тиснуть в какой-нибудь полуподпольной брошюрке, попирающей попсу, типа того, что раньше при коммунистах представлял собой самиздатовский "Урлайт", а сейчас, к примеру, печатает национал-большевистская молодежь Лимонова (у Сашки были выходы на подобные издания через Гарика). Чтобы довести этот текст до ума, необходимо было приделать ему концовку с "мудрым выводом", и Сашка дописал еще два маленьких абзаца.

Демократия укрепилась в искусстве принципиальным отказом от цензуры. Но внутренняя цензура? Совесть молчать не заставишь. Значит, все-таки, цензура есть? И тогда, значит, не место демократии в искусстве?

Наше общество серьезно больно посттоталитанрным "синдромом демократического беспредела неограниченности". У нас можно все. В быту, в экономике, в искусстве. Звучит весело. Но правильно ли это?

Практически всем были хороши изменения, произошедшие в Сашкиной жизни: он стал свободен, экономически независим и творчески подвижен. Но был у "нового режима" и один существенный недостаток: Сашка практически перестал общаться с Владом. Это произошло не только из-за Сашки - Влад теперь много преподавал как аспирант, помогал вести правовой кружок и потихоньку двигал свою научную работу, зависая в то в Ленинке, то в библиотеке ИНИОНа рядом со станцией метро "Профсоюзная". Тем не менее, они по-прежнему были очень рады слышать друг друга в те редкие моменты, когда оба оказывались доступны по телефону.

– Влад, ну как ты?

– Рад тебя слышать наконец.

– Где ж ты пропадаешь-то, Влад?

– Да все дела, дела... То семинары, то кружок... Вчера меня из библиотеки выгнали. Они уже закрывались, а я только нашел нужный материал. Денег на ксерокс не было, я стал конспектировать, но не успевал... Короче, погнали меня поганой метлой. Надо будет мне на эту дежурную больше не попадать, а то не видать мне ни кандидата, ни света белого.

– Да, я представляю, как ты своим усердием с ума свести нормального человека можешь...

– Да ладно, тоже... Ты-то чего, все исследуешь?

– Да, собираю материал, пока. Знаешь, это похоже на кандидатскую. Сначала нарабатываешь тему по жизни, потом обосновываешь ее актуальность, потом начинаешь собирать материал. Неплохо бы и научного руководителя заиметь. У меня, вот, Гарик за него. Как говорится, старший опытный товарищ.

– Ну что ж, работай, посмотрим, что у тебя выйдет...
– пауза, означающая смену темы.
– Что Неля?

– Ничего.

– Совсем ничего?

– Влад, не надо. Что ты ожидаешь услышать?

– Не могу сказать, что это не мое дело, хотя, конечно...
– он помолчал.
– Это твоя личная жизнь. Я ничего не ожидаю и ни на чем не настаиваю. Я, честно говоря, не знаю, на чем настаивать. Тут только ты знаешь правильный ответ. Возможно.

– Ладно, Влад, проехали, окей?

– Окей.

Сашка хотел бы поговорить с Владом серьезно и глубоко. В любом случае, только в таких разговорах все свои мысли Сашка мог привести в порядок. Это вполне относится и к мыслям о попсе и об оружии. Но встретиться не удавалось, а телефон в квартире Влада, где жили в общей сложности, шесть человек и два кота, постоянно требовался кому-то еще и при том срочно. Какие уж тут беседы по душам!

Так Сашка двигался по жизни последние месяцы. Иногда, правда, у него возникало ощущение, что это не он движется, а его несет потоком, но он отгонял эти рассуждения и снова занимался своим делом, методично и сосредоточенно, словно идущий по лезвию ножа йог.

Этот образ идущего по лезвию балансирующего страдальца, навеял на Сашку несколько рифм, которые он зафиксировал на бумаге. Когда в одном из все более редких и все менее продолжительных телефонных разговоров Влад спросил его про "что-нибудь новенькое", Сашка прочел ему вот что.