Безумие

Тупицын Юрий Гаврилович

– Да, да, - с ноткой недовольства слегка повысил он голос.

Дверь распахнулась, и в кабинет вошла Лена с подносом в руках. На подносе стояла бутылка коньяка, тарелка с тонко нарезанным лимоном, розетки с сахарной пудрой и три маленькие, сверкающие затейливой резьбой рюмки. Поставив все это на стол, Лена сказала с улыбкой:

– Я думаю, рюмка коньяка не повредит вашим мужским делам. Верно, Сережа?

И она непринужденно положила свою белую руку на плечо моего друга.

– О, "Двин"!
– говорил между тем Гершин-Горин снисходительно восторженным тоном

знатока, разглядывая бутылку на свет.
– Я и не знал, Леночка, что у нас в доме

есть такой чудный коньяк.

– Деловым мужьям и не полагается знать всех секретов дома, - невозмутимо ответила Лена и сняла руку с плеча Сергея.
– Я пойду, не смею мешать вашим делам.
– Она улыбнулась всем и никому в отдельности и вышла, вставив после себя пряный аромат дорогих духов.

Гершин-Горин проводил ее взглядом, мельком глянул на Сергея, ловко налил три рюмки коньяка и, проговорив "прошу", взял одну из них, Сергей взял другую, я третью. Я держал рюмку в руке и медлил. Мне почему-то хотелось посмотреть, как выпьет коньяк Гершин-Горин. Он не заставил себя ждать: медленно, смакуя каждый глоток, опорожнил рюмку, ухватил двумя пальцами ломтик лимона, обвалял его в сахарной пудре, ловко бросил в рот и, облизав полные губы, причмокнул ими от удовольствия. Поймав мой взгляд, Гершин-Горин непринужденно подмигнул, усмехнулся, вытер белоснежным платком губы и обратил к Сергею внимательный взгляд:

– Итак, слушаю вас, Сергей Владимирович.

Гранин, успевший покончить с коньяком, не торопясь поставил рюмку и откинулся на спинку стула.

– Мне хотелось бы знать, Борис Израилевич, - что известно психиатрам о внутреннем механизме безумия?

Рука Гершина-Горина, тянувшаяся с платком к карману, замерла на полдороге.

– То есть?
– переспросил он.

Сергей улыбнулся.

– К сожалению, я могу лишь повторить вопрос. Знаете, как говорят англичане, я сказал то, что я сказал.

– Так...
– неопределенно протянул Гершин-Горин и спрятал платок в карман.
– Какое же конкретно заболевание вас интересует?

– Да, честно говоря, я бы послушал обо всех, о которых вы можете рассказать.

– Так...
– снова протянул Гершин-Горин и насмешливо прищурил свои красивые глаза.
– А скажите, уважаемый Сергей Владимирович, за коим бесом вам это понадобилось?

– Что может быть естественнее желания расширить свои знания?
– невинно ответил Сергей.

Гершин-Горин чуть улыбнулся.

– Если хотите получить обстоятельный ответ, давайте на чистоту, Сергей Владимирович.

И Сергей засмеялся.

– Если вы настаиваете!

– Только в интересах дела!

– Хорошо, я буду откровенен.

Сергей ненадолго задумался, а я сделал легкое движение, мне почему-то боязно было доверить тайну Шпагина этому... леопарду.

Я буду откровенен, - повторил Сергей, - суть дела выглядит следующим образом: у некоторых вычислительных машин достаточно сложной и совершенной конструкции обнаружились такие погрешности в работе, которые при желании можно истолковать в психологическом, более того, в психиатрическом плане...

– Как сумасшествие?
– резко спросил

профессор.

– В этом роде.

– Так!..
– Профессор налил себе рюмку коньяка, залпом выпил и небрежно бросил в рот ломтик лимона.

– Так!..
– невнятно повторил он, посасывая лимон и морщась от кислоты.

Поднявшись со стула, он прошелся по кабинету и остановился перед Граниным.

– Может быть, мне и не следовало говорить об этом, - раздельно произнес он, - но догадываетесь ли вы, что психические ненормальности машин - это блестящее научное открытие?

Я насторожил уши. До сих пор история с логосами представлялась мне лишь печальным недоразумением.

– Не совсем, - неопределенно ответил Сергей.

– Я так и думал, - вздохнул Гершин-Горин и, смакуя каждый звук, сказал в пространство, - машинное сумасшествие! А, каково звучит?!

Он резко повернулся к Сергею.

– Понимаете ли вы, что это настоящий переворот в психологии и психиатрии? Моделирование психических заболеваний, анализ их функциональной сущности, разработка принципиально новых методов лечения, перевод всей психиатрии на математический язык. О, голова идет кругом! Я вижу четкие контуры новой науки!

– Так уж и науки, - подзадоривая, усомнился Гранин.

– Именно науки! Что бы вы сказали в недалеком прошлом о гибриде биологии с техникой? Нелепица! Ублюдок! А сейчас это полноправная и авторитетная наука. Теперь на повестку дня встает вопрос о создании нового гибрида гибрида высшей кибернетики, психологии и психиатрии.

– Психокибернетики?
– подсказал Сергей.

– Ну, - поморщился Гершин-Горин, - неэстетично и прямолинейно. Скажем так - психоника. Каково звучит?! Впрочем, ближе к делу. В какой же все-таки форме проявляется сумасшествие машин?

– Один старый психиатр установил шизофрению, но оказался махровым консерватором и наотрез отказался от дальнейшего сотрудничества.

– М-да-а...
– удовлетворенно протянул Гершин-Горин.
– Я от сотрудничества не откажусь. Итак?

Я не понял, что значит это "итак", а вот Сергей сразу сообразил.

– Хорошо, - медленно произнес он, - можете считать, что такое сотрудничество вам предложено.

Гершин-Горин глубоко вздохнул и очень серьезно сказал:

– Уж кому-кому, а вам я верю, Сергей Владимирович. Даже на слово.

Прохаживаясь по кабинету, Гершин-Горин говорил профессионально суховатым тоном, отчетливо выговаривая каждое слово, словно читал лекцию:

– Откровенно говоря, не стоит возлагать слишком большие надежды на психиатрию и психиатров. Мы, психиатры, не столько ученые, сколько знахари и колдуны. Я говорю вполне серьезно. Если хирурга сравнить с современным инженером, то терапевт будет выглядеть кустарем, работающим в плохонькой мастерской, а психиатр - алхимиком. Алхимики наугад смешивали разные вещества в надежде получить философский камень, а мы также наугад применяем самые различные средства, надеясь на излечение больного. Мы, голые эмпирики, работаем по существу вслепую. Чтобы стать зрячими, нам не хватает того самого знания, за которым вы пришли сюда, - знания внутреннего механизма безумия.