Безумие

Тупицын Юрий Гаврилович

Не знаю почему, но мне все время хотелось противоречить Гершину-Горину. До поры до времени я сдерживался, но теперь не выдержал:

– По-моему, вы сильно преувеличиваете беспомощность психиатрии, - заметил я.

Гершин-Горин насмешливо взглянул на меня. Когда он этого хотел, физиономия у него была очень подвижной и выразительной. Вот и теперь его усмешка выразила примерно следующее: "Милый мой! Какого черта мне, профессору психиатрии, вы толкуете об этой науке? Экий же вы самонадеянный болван!" Однако вслух он сказал мягко и снисходительно:

– Было бы ошибкой считать, что мы слепы совершенно. Психиатрией накоплен колоссальный эмпирический

материал. Не чужды мы и некоторых теорий, Гершин-Горин опять усмехнулся.
– Например, мы отлично знаем, что такое травматическая психиатрия. Умеем сознательно лечить психиатрические заболевания инфекционного характера; последствия сифилиса, энцефалитов, лихорадки и так далее. Недурно мы разбираемся в незначительных отклонениях от стереотипа, скажем, при различного рода неврозах и истериях. Но если посчитать зрячее поле нашей деятельности, то оно составит не более 50 % всей площади психической равнины. Другая же половина, в том числе и пресловутая шизофрения, для нас девственно темна. Мы применяем те или иные методы лечения лишь потому, что они дают желаемый эффект; лечение таких заболеваний, кстати говоря, отличная модель "черного ящика". Конечно, психиатры отнюдь не чужды некоторых вольных гипотез. Однако чтобы превратить их в настоящие теории, нам не хватает главного - знания того, что собою представляет безумие в чистом виде, при полноценном с физической и морфологической точки зрения мозге. Мало того, что мы не знаем ничего о болезненном состоянии, о безумии, мы плохо представляем себе, что такое сознание полноценное, что такое простая вульгарная мысль.

– Это вы напрасно...
– упрямо сказал я, глядя в пол.
– Философия давно установила, что такое сознание и что такое мысль.

– Вы думаете, я не знаю философского определения сознания? Сознание свойство высокоорганизованной материи, оно не материально, а идеально, не субстанционально, а функционально. Знаю! Может быть, для философии эти определения и хороши, но я не философ, я врач. Мне надо лечить людей или по крайней мере знать, что они не излечимы. Лечить эффективно и гарантированно. А чтобы это делать, надо четко представлять себе, что значит с точки зрения внутренней технологии мозга мыслить правильно или неправильно, грубо говоря, какова формула разума и какова - безумия. Поиск ключей к сознанию, мысли, а стало быть, и к исцелению безумия, ведется ныне не в кабинетах психиатров, а на листах бумаги с математическими формулами, в лабораториях, где создаются сложнейшие логические машины. Однако - в этом я убежден твердо - вы, кибернетики, достигнете немногого, если не пойдете на альянс с нами, психиатрами.

– Путь к сознанию лежит через психонику, - шутливо продекламировал Гранин.

– Совершенно верно, - серьезно согласился Гершин-Горин.
– Психоника давно стоит на повестке дня. Кстати, о функциональности сознания. Тот факт, что фундаментально мертвые машины, чрезвычайно далекие субстанционально от живого мозга, страдают чисто человеческими пороками, - неоспоримое свидетельство в пользу функциональности сознания. По-видимому, некоторые психические заболевания, и прежде всего шизофрения, имеют функциональный характер. Их корни лежат глубже живой ткани, глубже электробиохимии, они - в самой сущности мышления!

– Все очень и очень интересно, - флегматично заметил Гранин, глядя в пространство.

Гершин-Горин рассмеялся, откинув назад свою крупную голову.

– Вы хотите сказать, что мы напрасно теряем время? И что, может быть, вы напрасно со мной связались? Не торопитесь с выводами!

–

Вот уж этого я не думаю, - совершенно искренне ответил Сергей, - просто меня интересует один весьма конкретный вопрос.

– Слушаю, - деловито сказал Гершин-Горин, останавливая свой цепкий взгляд на Гранине.

– Не замечали ли вы у живого мозга нечто похожее на режимы работ?

– Пожалуйста, поконкретнее. Сергей потер лоб и усмехнулся.

– Конкретнее - это трудно, особенно в терминах психиатрии.

– А вы не стесняйтесь в терминологии.

– Скажем так, автомашина с двигателем внутреннего сгорания имеет несколько передач, несколько скоростей, как обычно говорят. Одну - для трогания с места и крутого подъема, вторую - для разгона, третью - для езды на максимальной скорости по ровной дороге.

– Понял, - перебил Гершин-Горин, с интересом глядя на Сергея, - а что, разве у логосов нет режимов работы?

– Нет.

– Ничего похожего, - подтвердил я.

– Тогда...
– на лице Гершина-Горина появилась тонкая улыбка, - нет ничего удивительного, что логосы сходят с ума!

Мы с Сергеем переглянулись. Разговор становился интересным! Гранин уселся поудобнее и деловито попросил:

– Объясните-ка подробнее.

– Если пользоваться вашей аналогией с автомобилем, то и объяснять, собственно, нечего. Представьте себе машину, которая имеет лишь одну первую скорость. Колоссальный расход энергии, работа на износ - и мизерные результаты. Если это и не сумасшедший, то во всяком случае - ненормальный автомобиль.

– Аналогия любопытна, - заметил я, - но надо еще доказать ее состоятельность применительно к логосам.

– Не забывайте, коллега, - вежливо, но не без ядовитости ответил Гершин-Горин, - я психиатр, а не математик. Доказывать и устанавливать ваша прерогатива, а я пока - вольный сын эфира и могу гипотезировать, не связывая себя скучными догмами и унылой аксиоматикой.

"Вольный сын эфира" усмехнулся и сделал рукой порхающий жест, который, видимо, должен был имитировать свободу парения его мыслей. Впрочем, он тут же стал серьезным и сказал, обращаясь уже не столько ко мне, сколько к Сергею.

– Не собираясь ничего доказывать, я тем не менее приведу всякие соображения в пользу этих автомобильных аналогий. Но вам придется набраться терпения, потому что я должен начать издалека.
– Гершин-Горин привалился к столу, опершись о него руками.
– В мозгу человека есть любопытный бугорок, который почти неизвестен неспециалистам. Он называется таламусом. Считают, что таламус некоторым образом ответственен за эмоции человека, хотя его связи с лобными долями еще далеко и далеко не изучены. В первой половине нынешнего века португальский врач Антонио Мониш впервые в истории психиатрии предложил хирургический метод лечения тяжелых психических заболеваний, которые не излечивались никакими другими способами.

– Хирургический?
– удивился я.

– Именно хирургический, - насмешливо сощурился Гершин-Горин.
– Впрочем, неудивительно, что вы не знаете об этом. В свое время эта операция была широко распространена лишь в Соединенных Штатах, а ныне она и там почти не применяется. Ее вытеснили другие, может быть, менее радикальные, но зато более гуманные способы лечения. Суть этой операции, названной лоботомией, сводится к тому, что в черепе, по обе стороны лба, высверливают отверстия, а затем, вводя в эти отверстия специальный нож - лейкотом, рассекают пучки нервных волокон, идущих от таламуса к правой и левой лобным долям мозга.