Безвременье
Шрифт:
— И вы им позволите? Ничего не скажите?
— Позволения они не будут спрашивать. А сказать... как же, скажу.
— Что?
— Чтобы Господь простил их, ибо они не ведают, что творят. Перекрещу. Господь милостив.
— А что же он, и не поможет вам, Господь этот? — хмуро спросил Пров.
— Пути Господни неисповедимы. У каждого человека есть душа. И что станет с этой душой, знает только Господь, Отец наш.
— Вот, вот, — подхватил Пров уже раздраженно. — Вас убивать будут, а вы — молиться за убийц. Не пойму я эту христианскую мораль. Не в
— Храни тебя Христос. В гневе говоришь... А убивать будут, так что же: и мне убивать? Так только зло возвеличится. А его и без нас хватает.
— Да зачем же ваш Бог создал такой несовершенный мир? Ведь он всемогущ, мог бы и получше.
— А создал Бог мир наилучший. Человек же возжелал быть вольным. И Бог, в доброте своей, дал ему эту волю.
— Свободу выбора, — вставил я.
— А уж как человек распорядится своей волей, это его дело. Но и отвечает за все он сам, а не Бог. К Богу приходят добровольно.
— Тогда зачем церковь?
— Церковь помогает найти путь к Богу. Наставляет, утешает.
— Ну, а вот сейчас-то вы что будете делать? — с издевкой спросил Пров. — Декрет исполнять?
— Иконки попрячем, — сказал Отец Иоанн. — А крест все равно скинут.
— Ну, мораль! Ну, Бог!
Тут уж и народ стал подходить. Заохала, запричитала Варвара Филипповна. Темным огнем смотрела на Прова Галина Вонифатьевна. Три мужика, послюнив самокрутки, пустились в рассуждения: "Ежели сожгут, то сухие бревна у Митьки Пряхина есть, если порушат, то..., ежели Бог пронесет..."
— Да ладно тебе, Пров, — пытался успокоить я друга.
— Пров, можно мне с вами поговорить, — позвала Галина Вонифатьевна.
Пров сразу стих, сжался, медленно сошел с крыльца. Галина Вонифатьевна повернулась и направилась к церковной ограде, к выходу. Я виде, как Пров шел за ней. В душе он рвался за ней, останавливался, возвращался, снова догонял, отставал... Для всех других он, просто, шел очень медленно.
Я думал, что верующие сразу же начнут разбирать иконостас, прятать по избам иконы, литые подсвечники, библию. Но ничего такого не произошло. Деревенские еще немного посудачили о декрете, плавно перешли к погоде на зиму, Васькиному запою, к засыпанной в погребах картошке и закончили квасом. Народ вполне спокойно расходился. Я не знал, что мне делать, прогуляться по деревне, что ли? И я пошел за теми тремя мужиками, что рассуждали о вариантах разрушения церкви. Они остановились, подождали меня, а один сказал:
— В аккурат четвертого надо.
— Ну, — подтвердили двое других.
83.
Прову показалось, что Галина Вонифатьевна сейчас спросит: "Опять у тебя нелады с Богом?" Но женщина шла молча, чуть впереди, мимо палисадников и скамеек, на которых уже кое-где шушукались старушки, провожая их понимающими и в то же время любопытными взглядами.
— Не знаю, что привело меня сюда, не знаю, что тут у вас происходит,
— Чем вы докажете, что вы именно тот человек?
— А хотя бы вот этим:
Волосам твоим, Савская, вечное чудо не лить...
Помните? Откуда я знаю вашу фамилию? Ведь я бы никогда не унизился до расспросов на стороне. У вас были длинные-длинные волосы, заплетенные в косу. Разве не так? Я могу и продолжить:
В водопаде волос не пытайтесь меня утопить.
На лице женщины отразилось замешательство.
— Так что же? Насладились в полной мере свободой? У вас жена, дети?
— Увы, увы... Ничего этого нет. А у вас? Была попытка обрести свое счастье?
— Да, я была замужем, но неудачно.
— Без благословения свыше говорить о вероятности счастья есть пустословие. Мы повенчаны до гробовой доски на небесах.
— Вот бы раньше вам, да столько ума.
— Поедемте на Камень.
— Куда?
Это полностью, подумал Пров, в ее манере: притворяться, что она ничего не понимает. И повторялось это при их прошлых, в каком-то другом мире, встречах каждый раз.
— На речку, тут неподалеку. Где мы с вами встречали и провожали закаты и восходы. Наше любимое место. Поговорим спокойно, там нам никто не помешает. Я возьму у Мара мотоцикл, тряхну стариной.
— Неужели вы думаете, что я поеду с вами?
— Я почти уверен. И я полностью уверен, что вы — продолжение той женщины из Усть-Тыма, а я — продолжение того мужчины из Тымска. Когда-то мы не поладили и остались одиночками на всю жизнь.
— С незнакомым мужчиной... на мотоцикле. Что скажут люди?
— Вот-вот. Всегда вы жили в страхе перед людьми и канонами церкви. В этом, можно сказать, и состоит драма вашей жизни. Вместо того, чтобы отдаться влечению судьбы, ниспосланной Богом...
— Да вам ли говорить о Боге! Вот вы жили без канонов. И каков итог?
— Так мы едем или нет? Я бы хотел допеть свой романс до конца.
— Очень стыдно, но, пожалуй, поеду. Чтобы все стало ясно. Я пока что не верю, что вы — это ты.
Они вернулись к дому, Галина Вонифатьевна юркнула в калитку, оставив Прова на улице, а когда вышла снова, на ней был легкий вязаный жакет — поверх тонкой блузки и узкая юбка чуть выше колен.
— Вы можете объяснить, как я поеду на мотоцикле в таком виде?
— Вам же не впервой. Сядете боком, ноги на багажник и держитесь за меня.
Он все время боялся, что она передумает.
Это было километрах в четырех от деревни. Речка Смолокуровка петляла здесь между высоких холмов, поросших соснами и кедрами. В крутой излучине реки, огражденной с противоположного берега разломом скальных пород, на котором, словно в карауле, стояли высокие кедры, на небольшом мыске и покоился тот самый валун, называемый "Камнем". Прозрачная чистая вода ласково журчала, преодолевая каменистую отмель. Все здесь было по-прежнему, и время, казалось, обошло это место стороной. Вечернее багровое солнце садилось на вершины крутой гривы, и прохладная тень крутояра уже достигла камня.