Безвременье
Шрифт:
— Я не ошибся? — дрогнувшим голосом спросил Пров.
Она стояла перед ним напряженная, как натянутая струна, и все слова были излишни, потерялись где-то перед красотой этой минуты. Темный склон, темная лежащая тень от него, темные широко открытые глаза Галины Вонифатьевны исключали всякое объяснение. Он привлек ее к себе. И все заныло в нем от близости ее тела. Она притворно отстранялась, прятала губы, но он поймал их, единственные и желанные, каких не встречал с тех пор ни у одной женщины мира. Знакомый и давно забытый аромат ее волос будоражил кровь, в поцелуях она разгоралась, как вечерняя
— Боже мой, что я скажу маме? Я такая растрепанная.
— Все то же: что скажет мама, что скажет Бог?
Она была рядом, он еще не надышался ею, да, вероятно, не надышался бы никогда, и этот вечер был ему бесконечно дорог.
— Не волнуйся, это не повторится. Но я узнала, что ты есть ты.
Эти слова прозвучали убийственно для него после вспыхнувших с такой силой надежд, и он знал, что это не пустые слова, не просто игра, и за ними что-то кроется, но не стал затевать дальнейшего разговора из-за боязни спугнуть свое счастье.
— А теперь поехали, мама будет беспокоиться. Темнеет.
Подсвеченные закатным солнцем, легкие облака вспыхивали над лесом последним застенчивым румянцем.
Пров сидел в сторожке при свете керосиновой лампы. Какая-то зачитанная, без обложки, книжонка попала ему в руки. Пров раскрыл книгу и прочитал: "Один, воззрев на женскую красоту, прославил при сем Творца и от единого взора погрузился в любовь Божию и в источник слез. И чудно было видеть, — что для другого послужило бы рвом гибели, то для него сверхъестественно стало венцом".
Пришел Мар, неумело перекрестился на образа.
— В деревню сегодня никто не приезжал, — сказал он.
— И что это значит?
— Никто не знает.
— Но и узнавать не захочет, — сказал Пров. — Перекрестится чаркой...
— Не надо, Пров, Не суди их строго.
— Мне это ни к чему. Ладно, давай спать. Утром что-нибудь сообразим.
Пров долго не мог уснуть, Чудились ему далекие раскаты грома, но небо было чисто и сверкало чужими звездами.
84.
Утром Мар вышел готовить мотоцикл к поездке, тетя Дуся отлучилась куда-то по хозяйству, а Пров еще допивал свой чай. В комнату вошла Галина Вонифатьевна и было в лице ее что-то такое, от чего Прову сразу стало не по себе. Какое-то предчувствие беды возникло в нем и он встревоженною спросил:
— Что-нибудь не так? Мы здесь лишние?
— Я очень жалею, что согласилась вчера ехать с тобой на Камень. Я просто места себе не нахожу.
"На "ты" хотя бы", — подумал Пров.
— А в чем дело? Ведь ничего такого... и не было.
— Я потеряла свой крестик. Нет, ты только подумай: крестик, который еще в детстве надела на меня мама. Это вообразить
"Нечесаный медведь" ему чем-то понравился.
— Хорошая примета, — улыбнулся он, всем видом показывая, что не собирается делать из этого трагедию. — К изменению в жизни... Успокойся, поедем вместе и поищем там, у Камня, никуда он не денется.
— Я не знаю, что с тобой сделаю, если ты его не найдешь! Я возьму с собой сито просеивать песок.
— У меня тут небольшое дельце, думаю, часа на два. А потом и покатим.
— Буду ждать.
Вздорную, хотя и лестную для него мысль, что она ищет предлог для свидания, он сразу же отбросил.
Мар согласился подвезти его до кузни, но участвовать в истирании браслета категорически отказался. Нашли в скорости и кузнеца, именуемого Володей — божьим человеком, по прозвищу Корень, на вид неказистого и приземистого. Однако, когда он пожал Прову руку, тому показалось, что она побывала в тисках. В закопченной и заваленной железяками кузне приступили к древнему точилу, наподобие жернова, приводимому в движение кривой рукояткой. Под браслет удалось подсунуть пластинку, поставили медную перемычку на случай разъединения частей, в короб под точилом налили воды для охлаждения.
Володя, ни секунды не сомневаясь в нужности и важности задуманного дела, начал крутить ручку с удовольствием самозабвения, и где-то после часа трения на браслете появились едва заметные риски. Ни в малой степени это не обескуражило божьего человека и, восторгаясь качеству стали, тем паче и протяжению труда, он продолжал крутить. Мар, прикрывающий свое запястье платком, плюнул и уехал искать бензин по деревне, а вернулся только после обеда и слегка "поддатый", заявив, что заправил мотоцикл самогоном-первачом совершенно забесплатно, и теперь мотор тянет хуже, но мягче. На браслете к тому времени появилась-таки небольшая ущербина. Корень, казалось, только входил в настоящую силу. Мар выругался неприлично, сказал, что его пригласили на рыбалку, и снова уехал. По всему было видно, он становился своим человеком в деревне.
Корень, словно заведенный, крутил и крутил, и тогда Пров понял, почему к Володькиному имени прибавляют "божий человек". Такого труда никто бы не выдержал. Под вечер, когда снова приехал Мар, еще более "поддатый", но без рыбы, браслет лежал на наковальне, а Корень вытирал первый пот. Все трое сопереживающе взирали на концентрат человеческих мыслищ и умелостей: Корень в сладкой истоме от завершенной работы; Мар с тихой грустью и завистью, что не способен на такое; Пров в осознании праздника свободы.
— Разбирать их я бы не советовал, — сказал Мар.
— Так нанесем завершающий удар, — торжественно пробасил Пров. — Прошу всех выйти.
Мар и Корень молча повиновались. Пров прикрылся до пояса снизу листом железа, взял кувалду средней тяжести, поплевал на руки и, вспомнив нехорошим словом Орбитурала, с выдохом урезал по часам. От грянувшего взрыва зазвенело в ушах. Ввалившиеся Мар и Корень убедились, что Пров жив и невредим.
— А ты говорил, Орбитурал блефует, — едва выговорил Мар и отхлебнул самогона из литровой квадратной бутылки.