Битва королев
Шрифт:
Он уже был больше не покорным слугой, как когда-то… когда Джон послал его приглядывать за Артуром, а потом кастрировать принца. Боже, даже по прошествии стольких лет Верховный судья просыпался в холодном поту, когда ему снилось подобное.
Снова заснуть ему уже не удавалось, и он слонялся по комнатам до рассвета и спозаранку вызывал писцов и секретарей для занятий делами государства.
О государстве ли пекся он или о себе? И с какого времени он посчитал, что у королевства и у него самого общая казна?
Губерт знал, о чем шепчутся у него за спиной и что
А в народе говорилось, что он устилает свое гнездышко пухом, а для этого обдирает всех уток и лебедей и скоро несчастные птицы возопят…
А почему бы и нет? Каждая птица вьет себе гнездо и тащит туда то, что ей попадется. Таков закон природы, и об этом он скажет королю. Не вправе стыдить его жадные вельможи и завистливые, корыстные простолюдины. И у них рыльце в пушку. Каждый одеяло тянет на себя, а король должен быть выше всех этих мелких дрязг. Веками такое происходило и веками будет продолжаться, пока человеческий род не вымрет. И кто упрекнет создание Божье, что оно заботится о своем потомстве?
Два недавних события подлили масла в огонь, и это было известно Губерту. Эрл Арундел скончался, и Губерт де Бург взял на себя опеку над его малолетним наследником и, естественно, над его наследством. Тут же отдал Богу душу и граф Норфолк, и опять же опекуном его сына стал Губерт. Так как оба мальчика были весьма богатыми наследниками, а их почившие в бозе отцы занимали высокое положение в феодальной иерархии, Губерту в руки досталось многое – и большие деньги, и широкие связи.
Неудивительно, что все стали поговаривать: наконец-то мы знаем, кто нами правит – не кукла, а кукловод!
Затаившийся Питер де Роше ничем не обнаруживал себя, но это не значило, что он смирился с поражением.
Враги… везде враги. Одна надежда на доброе расположение короля. Но, к сожалению, Губерт обязан был сообщить Его Величеству неприятную новость. Король Франции не только отказался признать права английской короны на Нормандию, но и заключил союз с Лузиньяном, а значит, и с матушкой Генриха против него.
Генрих был поражен:
– Не может быть! Чтоб моя собственная мать…
– Нет никаких сомнений, что вы обидели ее, отказав в выдаче приданого, а король Людовик этим воспользовался. Поздно сожалеть о содеянном…
– Мы можем наскрести кое-что в казне и выслать ей…
– Это будет проявлением слабости, милорд. Лучше дать королю Франции и Лузиньяну заодно по зубам. Для этого надо готовиться к войне…
Генрих нахмурился:
– Не хочу воевать с матушкой. Я не буду разрешать семейные споры, проливая кровь своих подданных. Я выше этих мелких дрязг.
– Великие и справедливые слова вы произносите, государь!
Губерт де Бург оценил старания наставников Генриха. Они обучили короля говорить красиво.
– Но, кажется, я прервал вас, Ваше Величество… – извинился Губерт де Бург.
– Я все сказал.
– Нет, вы что-то собирались еще сказать о величии Англии.
– Да-да, спасибо, что ты напомнил мне, Губерт. Французам мы ничего не отдадим…
– Тогда надо готовиться к войне…
– Война?
Генрих чувствовал себя таким уверенным в стенах своего дворца, имея такого верного советника, как Губерт.
Решить, что надо начать войну, легко, а осуществить это на деле ох как трудно. Прежде всего надо было собрать налоги – и не только недоимки за прошлые годы, но и за два года вперед. А кроме того, придумать и возложить на подданных еще пару-тройку новых налогов.
Все эти деньги сжирало вместе с жутким количеством свинины, говядины и птицы собираемое для войны с французами войско. Оно успело опустошить южное побережье точно так же, как это сделали бы высадившиеся там иностранные варвары.
Губерт настоял, чтобы одна пятнадцатая часть расходов на войну пала на церковь, и это вызвало волну недовольства у простолюдинов и мелких дворян, а шпионы, посланные Губертом для опроса населения, все в один голос говорили, что короля стали меньше уважать.
В это тревожное время Элеонор была спешно обвенчана с Уильямом Маршалом, который сразу же был назначен Верховным судьей, а следовательно, и правителем Ирландии, вскипающей от непрерывных мятежей провинции.
Это была почетная ссылка. В такой же ссылке должна была пребывать Элеонор до той ночи, когда супруг вернется и в брачной постели, познав супругу, заронит в ее лоно свое семя и зачнет наследника.
Как все это напоминало Джоанне конюшню – жеребцов и кобыл! Элеонор оставалась вдали от мужа, в Англии, а ее супруг месяц за месяцем и, видимо, с большим удовольствием по поручению короля отрубал головы непокорным ирландцам.
Генрих-король, Губерт-правитель, Маршал-палач – все были довольны.
Довольна была и Элеонор, вернувшаяся после свадебной церемонии в прежнюю детскую комнату.
Зря она волновалась и напрасно беспокоилась за нее старшая сестра – никто не сделал ей ничего плохого, разве что жесткие губы незнакомого ей мужчины слегка коснулись ее губ.
Все это она описала в письме к старшей сестре, посланном в далекую ледяную Шотландию, а там, среди зимы, весточка от Элеонор согрела сердце Джоанны.
Она ощущала себя изгнанницей – впрочем, а кто нет? Пока еще не запроданная никому Изабелла была как бельмо на глазу у Генриха. Ричард – тем более. Король Генрих Третий только и думал, чтобы избавиться от сестер и младшего братца, хотя они ему никак не досаждали.
Советники внушили королю, что множество неприятностей он претерпит от них в будущем. Самым опасным был, конечно, его младший брат.
В день шестнадцатилетия Ричарда посвятили в рыцари, объявили эрлом Корнуолл и назначили главнокомандующим войском, отправляющимся через Пролив, чтобы воевать с Францией.
Все знали, что руководить солдатами будет опытный полководец граф Солсбери, а Ричард для него – это лишнее перо на шляпе для придания большей значимости выполняемой им миссии.
Знал это и сам Ричард и обиделся смертельно, но смолчал, стиснув зубы, и выполнил волю старшего брата.