Битва в пути
Шрифт:
Когда Сагуров наткнулся на Бахирева, он поразился «гамлетовским» выражением, с которым оглядывал станки и линии главный инженер.
— Что вы там увидели, Дмитрий Алексеевич? Бахирев поднял голову.
— …Гильзу на кокиль… Трак на кокиль… Это все, — он указал на стены. — Долой! Долой… долой… долой! — забывшись, твердил он.
— Что долой, Дмитрий Алексеевич?
— Первобытно-общинный строй долой! Мотор делаем. Топливную аппаратуру делаем; Втулки делаем. Скоро сами для себя гвозди начнем делать. Какая производительность труда была при первобытно-общинном строе? Пятиклассники знают. А министерство не знает? Госплан не знает?
«Все здесь,
Подплывал мостовой кран, и сверху, перекрывая цеховой грохот, властно и требовательно неслись отрывистые звуки его колокола: дон!.. дон!..
«Дайте дорогу! Дайте дорогу!» — по привычке перевел Бахирев. Он любил этот короткий и непреклонный, как приказ, звук, что рождался вверху, в движении, все устраняя с пути, и, как удар ножа, рассекал заводскую разноголосицу. Этот звук был сродни сердцу Бахирева.
«Дайте дорогу! Дайте дорогу!» — просили чугун и сталь, литье и поковки, узлы и детали. «Дайте дорогу! Дайте дорогу!» — просило все производство голосами мостовых кранов.
Сагуров молчал, дивясь словам и виду главного инженера. Тот стоял в странной неподвижности, приподняв голову, шевеля губами.
Кран проплывал над ним, распластав крылья. Отсветы металла, лившегося из ближней вагранки, ползли по закоптелому потному лицу Бахирева. Он повернулся к Сагурову, широким жестом указал на окружающее, и начальник цеха услышал странные, насыщенные горечью, иронией, страстью и похожие на мольбу слова главного инженера:
— Госплан, Госплан, яви свое могущество!..
На следующий день был традиционный заводской праздник «первого трактора». Ежегодно в тот день, когда с конвейера сошел первый трактор, во Дворце культуры устраивали торжественное заседание, бал, выставку. В этом году день «первого трактора» праздновали особенно торжественно: этот праздник по плану, предрешенному Вальганом, был как бы репетицией следующего, юбилейного года. В будущем году собирались праздновать юбилей завода,
Уже в этом году на заводе по приглашению Вальгана работала группа художников, писателей, журналистов. Создавался заводской альбом, готовилась и роскошно иллюстрированная книга о заводе — все делалось по-вальгановски широко, парадно и щедро.
Тина была полна таким тревожным и напряженным ожиданием, словно судьба ее решалась в этот вечер. Минутами она спохватывалась и сама недоумевала: «Ну, чего же я жду? И чего хочу? — И отвечала: — Ясности! Только ясности! И чтоб все опять стало так, как до позавчерашнего вечера! — Она сама ловила себя: — Но почему мне так необходима и ясность и чтоб все было как прежде? — И сама безотчетно ускользала от себя: — Но у меня же один такой друг. — И пыталась привычно улыбнуться над собой: — Он же «моя лучшая подруга». Разве не встревожила бы меня размолвка с «моей лучшей подругой?»
Не для лучшей ли подруги одевалась она с особой тщательностью?
Платье ее любимого, серо-голубого, под цвет глазам, тона, без единой лишней складки, простое, облегающее и по-весеннему открытое, простой бирюзовый браслет на руке и бирюза на шее, легкие туфли из черной замши.
Когда она вошла во Дворец культуры, ей стало неловко: разговоры затихали при ее приближении, и головы поворачивались ей вслед. Даже грубоватый Рославлев, повстречав ее на лестнице, склонился в шутливом поклоне.
— Вы не идете, вы шествуете! Перед вами расступаются.
Алексеев был здесь же. Он должен был выступать на заводском концерте. Он оглядел Тину восхищенно.
— Первый класс! Вы невероятная женщина! Вы можете все, что захотите. Даже стать первоклассной красавицей, когда вам захочется. Познакомьтесь.
Он представил Тине журналиста и двух художников. Журналист Шапонин был одутловатый, большой человек, похожий на Алексеева лихорадочным взглядом больших глаз. Столичного художника Дунаева, худого, тихого, с костистым лбом, Тина видела впервые, а второго, местного художника Вирина, плюгавенького, весноватенького, с носиком пуговкой, она знала. У него был маленький подбородок и маленький рот с синими губами, стянутыми кисетом. Когда подбородок шевелился и рот открывался, казалось, что из него, как из куриной гузки, вот-вот выпадет яйцо. Вирин пришел с женой, известной в городе красоткой Зиной, ради которой недавно бросил жену и детей.
— О-го! — сказал Шапонин. — Художница еще лучше; чем ее картина.
Ее картина была выставлена вместе с работами заводских художников и приглашенных Вальганом профессионалов.
— Вы знаете, настоящая удача! — радостно подтвердил Дунаев. — Во всяком случае, зрители толпятся возле вашей картины.
Он, видимо, радовался Тининому успеху и смотрел на нее испытующим и греющим взглядом, и она не могла не заметить этого.
— Вы смотрите, словно спрашиваете меня. О чем? — Я спрашиваю себя. Удача или… талант?
— А что такое талант?
— Когда перед тобой подлинное искусство, ты еще не успеешь разобраться, что, как, почему, а уже чувствуешь неповторимость. У таланта всегда свое лицо, и поэтому талант часто спорен. Бесспорна посредственность.
Этому человеку с мягким и взыскательным взором хотелось говорить с Тиной об искусстве. В другое время она слушала бы его с интересом, но сегодня она могла думать только об одном: «Здесь ли он?» И, не дослушав Дунаева, не замечая своей невежливости, она пошла дальше.