Битва в пути
Шрифт:
Он знал, что за него она боялась больше, чем за себя, больше, чем за кого-либо. Что же дало ей эту закаленность сердца, эту смесь иронии, задора и нежности, прозвучавшую в ее вопросе?
— Нет! Это еще прелюдия. Последний, решительный будет на партактиве.
— А в исходе сегодняшнего вы уверены?
— Еще бы! Ведь кто из членов парткома знает меня? Вальган, Чубасов, Уханов, Шатров. Сегодня обеспечен строгач.
Она снова улыбнулась.
— При всех обстоятельствах… помните о галактике. Он
— Хорошо, что я вас встретил сейчас.
— Почему?
— С точки зрения галактики легче пережить то, что мне предстоит…
Он вошел в партком в том состоянии боевого, иронического и чуть горьковатого равновесия, которое часто оставалось после разговора с Тиной.
Чубасов был немногословен.
— Дмитрий Алексеевич любит цифры, — сказал он. — Так вот цифры говорят сами за себя. — Он прочитал цифры выполнения плана и закончил: — В этих цифрах вопиет беспринципная работа главного инженера и его нежелание считаться с коллективом.
Нападки Вальгана и Уханова отскакивали от Бахирева. Но Чубасов не мог не знать, что торопливая переорганизация вызвала временный спад выпуска, не мог не знать и того, чем вызвана излишняя торопливость Бахирева. В час их первой резкой схватки там, в комнате художника, когда Бахирев до боли в кулаках колотил в гипсовую грудь Венеры, ему не было так горько, как сейчас.
«И ты испугался? — думал Бахирев. — А ведь все понимаешь лучше других! Были дни, когда я видел в тебе друга! И ты в трудную минуту…»
Нет, тут не помогала галактика! С чувством своей правоты Бахирев поднялся и сказал, глядя в предательски привлекательное лицо Чубасова:
— Вы знаете, что иные производственные победы невозможны без стратегических отступлений. Вы же сами говорили мне об этом!
Чубасов не поднимал глаз от стола.
— Я считал возможным стратегическое отступление, как вы говорите. Но последние два приказа вы постарались засекретить от меня. А я считаю их недопустимыми. Недопустимо добиваться малых побед большой кровью…
— Смотря что считать малой и что большой победой и что большой, что малой кровью, — начал контратаку Бахирев.
— Одну минуту! — Вальган наклонился к микрофону: — Возьмите там с окна… И принесите сюда…
Секретарша внесла два противовеса и положила их на стол — две трехкилограммовые красноватые скобы с обломанными болтами.
— Апрельского выпуска, — сказал Вальган, обернулся к Бахиреву и указал на противовесы: — А это, по-вашему, большая или малая кровь? Вот наглядный результат дезорганизации производства. За всю историю завода никто не видел подобного.
Бахирев молчал. Тяжелые скобы противовесов свалились на его голову, сбили с мысли, заставили пригнуться.
Теперь он молча опустился на стул, а Вальган встал прямо против него и
— Та анархия производства, которой вы явились застрельщиком, не может не олицетворяться в продукции. — Тихий голос Вальгана придавал особый вес обвинениям. — Таковы законы производства. Вот оно, это олицетворение. Сорванный с тысячи двухсот оборотов, трехкилограммовый противовес летит за сотню метров. Трактор превращен в пулемет, — добавил он с едкой иронией. — Вот достижения этих недель.
Партком единогласно объявил Бахиреву выговор.
И как ни страшно было это постановление, еще страшнее казались два противовеса с оборванными болтами. Пока разбирались следующие вопросы, Бахирев разглядывал болты. Ничто не раскрывало причины обрывов.
Незначительная разболтанность отверстий, в которые вставлены болты? Может быть, лишняя сглаженность линии разрыва болтов? Он не знал причины, но перед лицом этих мирных противовесов, вдруг получивших опасную бронебойную силу, превращалось в ничто все достигнутое им и меркла спасительная сила галактики! Когда он вернулся к окружающему, то понял, что ругают Шатрова.
— Вы и не пытались заняться технологичностью конструкций этих узлов! — говорил Вальган.
Бархатные глаза конструктора забегали, и снова взгляд его напомнил Бахиреву взгляд той обезьяны, что и боится, и ищет выхода из клетки, и таится от посторонних.
— Я занимался, — как всегда вяло заговорил Шатров. — Но видите ли… мне пришла идея принципиально новой конструкции двух узлов.
— Вы конструктор-производственник. Производству нужны не беспочвенные полеты фантазий, а выполнение производственных задач. Нас бьют за себестоимость.
— Какой я производственник! — кротко вздохнул Шатров. — Я давно вас прошу: отпустите в институт…
— Отпустить не смогу. Но, может быть, стоит подумать о переводе в экспериментальную лабораторию. Тогда сможете, при желании, совмещать с институтом.
Шатрову записали предупреждение, но Вальган говорил с Шатровым мягко, даже нежно, и Бахирев не мог понять этой мягкости, не свойственной Вальгану.
Он все еще разглядывал противовесы, когда Вальган начал с оттенком торжественной таинственности:
— Теперь, товарищи, вести, так сказать, с верхов… Вы уже знаете, что намечается широчайшее развитие производства предметов народного потребления.
Бахирев, как и многие, слышал об этом и радовался: «Перестанут наконец быть проблемой калоши, валенки и штаны для ребят!» Но следующая фраза Вальгана заставила Бахирева забыть о калошах, о Рыжике, обо всем кроме завода.
— Наш завод, — продолжал Вальган, — включается в общенародное дело. Мы организуем дополнительные цехи ширпотреба — будем выпускать кровати, сковороды, печные заслонки…