Битва в пути
Шрифт:
— Ну так что ж? Спорь, утверждай свои взгляды! Обосновывай их своим опытом в танкостроении. Это же интересно!
— Моим опытом. А не истолкуют как нескромность?
— Э, дорогой! Возможно, найдутся и такие, что истолкуют. Но нельзя же писать в расчете на дураков.
— Но нельзя и совсем сбрасывать их со счета. Ведь они тоже объективная реальность.
— Марксистская диалектика учит брать вещи в соотношении и развитии. Учти, что соотношение меж умными и глупыми развивается не в пользу последних! — шутил Костя. — Так напишешь?
Долго звучал в ушах Бахирева деловитый и веселый голос, который нежданно
«Может, и план-максимум не в пропажу, — думал он. — Теплится еще».
А план-минимум постепенно приобретал реальные очертания.
Первая опроба нового конвейера, первая пескодувка, первый станок-дублер, первые дни комплектной сдачи деталей и точного почасового графика — все это были лишь ежеминутно готовые порваться нити будущего, но Бахирев уже чувствовал, как трепещут эти нити в его пальцах. «Продержаться еще две-три недели — и начнется отдача сделанного. Увидят. Не смогут не увидеть», — думал он, и, наперекор всему, возрастала его счастливая уверенность. А где-то рядом по заводу ходило в своих туфельках школьницы лучшее из земных созданий,
Первые дни она избегала его, и каждый раз, издали встретив ее взгляд, одновременно и любящий, и испуганный, и улыбающийся, он думал: «Вот она, моя умница!»
Он знал, что в последнюю встречу в пустой комнате он потерял власть над собой и лишь от нее зависело, в какую сторону повернуть отношения. Тот запоздалый юношеский порыв миновал, и взяла свое зрелость человека устоявшегося, до конца поглощенного делом, раз навсегда определившего свою судьбу. И все же его тянуло к Тине, и будь на ее месте другая женщина, ищущая, настойчивая, лишенная чистоты и сдержанности, все могло бы сложиться иначе. Безболезненно это не прошло бы. Легкий флирт, поверхностный романчик для него не имели цены и ничего, кроме брезгливости, в нем не вызывали. Из-за мелочи не стоило пачкаться! А та незнакомая им прежде и нежданная сила, с которой их толкнуло друг к другу, — к чему она могла привести? Что ждало их на этом пути? Семейная трагедия, сломанная жизнь детей и Кати? Или тайная измена, во всем ложь, фальшь, путаница? Как чуждо это было ему! Как осложнило бы и без того сложную жизнь! В той напряженной борьбе, которую он вел, у него просто не хватило бы физических и душевных сил еще и на это. Чтобы победить в битве, начатой им на заводе, он весь должен сосредоточиться и мобилизоваться на одном! Другая не поняла бы его предельной поглощенности борьбой, потяпула бы в ненужную сторону. Эта поняла все. И каждый раз, думая о ней, он с нежностью повторял: «Умница моя!»
Через несколько дней она при встрече не убежала, а подошла к нему, слегка покраснев, но не отводя взгляда.
Он сжал ее ладонь, улыбаясь заглянул в глаза.
— Ну что, улеглось, успокоилось? Можно теперь разговаривать?
Она ответила с лукавой строгостью:
— Смотря о чем. О заводе можно…
Оба засмеялись и пошли вместе, ни словом больше не намекая на случившееся. Им стало вместе легче, чем прежде. Исчезла неясность, а вместе с нею минуты неловкости и смятения. Они знали, что многие на их месте, поддавшись порыву, пошли бы иным путем; невольно и тайно они гордились друг другом, взаимной сдержанностью, строгой чистотой отношений.
Бахирев любил, зайдя
— Вы существо без тени! — шутливо говорил он ей.
— Почему?
— Когда вы приближаетесь ко мне, я думаю: «Вот существо, которое несет с собой только свет и никаких теней».
Ни тревоги, ни смятения, ни фальши не приносило ее приближение. Девичью чистоту, юношеское товарищество, умную и безбоязненную иронию зрелого человека несла она с собой.
Он привык обсуждать с ней свои планы и действия. В обеденные часы они вместе бродили цехами, в переплете рельсов, в завале металла говорили о будущем завода, намечали контуры нового ЧЛЦ, нового цеха точного литья. Они верили в близкое осуществление своих замыслов и были счастливы этой уверенностью и своей дружбой. Их привыкли видеть вместе, но это не вызывало ни слухов, ни подозрений — так явно и горячо были они оба захвачены одним делом — перестройкой заводской металлургии, так естественно и открыто было все в их поведении.
Только раз Бахирев увидел Тину замкнутой. Поздним звездным вечером они вместе вышли из цеха и пошли по тенистой аллее. Они говорили о склоке, поднятой Пуговкиным против Бахирева и Сагурова.
— Ну его к черту! Тиночка, посмотрите наверх. Сколько миров над нами, сколько миллиардов лет! Засмотришься — и поверишь во влияние звезд на людские судьбы, в гороскопы и прочую чертовщину.
— Однажды звезды без всякой чертовщины погубили одного человека.
Слова сорвались приглушенно и быстро.
— Кого?
Но она пожалела о сказанном. Говорить о Гейзмане. значило говорить и об отце. Она не захотела отягощать и без того нелегкие дни Бахирева своим непроходящим горем.
— Я говорю об одном звездочете, — отвечала она неопределенно.
— Звезды настраивают вас на печальный лад?
— Это было раньше. Теперь наоборот. — Она поспешила шуткой отвести разговор — Миры и тысячелетия, а мы крохотные букашки и живем мгновение. Очень глупо на фоне галактики волноваться из-за Пуговкина.
Бахирев любил ее способность самый серьезный разговор освежить шуткой. Он сжал ее пальцы.
— Дан миг, и важно прожить его как можно лучше.
— Но важно знать, «что такое хорошо», как писал Маяковский. Что такое хорошо, по-вашему? Что такое счастье?
— Счастье—это честность и верность себе. Я хочу сказать коммунистическим принципам. И еще…
— Что еще?
— Для счастья еще важно… необходимо найти верный отзвук в другом, в близком. — Он заглянул в ее глаза, светлые даже в темноте, сильнее сжал ее руку.
Она тотчас освободила руку.
— А знаете, что такое несчастье? Когда твой звук извращается. — Она уже шутила. — Надежда на отзвук гибнет на ходу!
Он засмеялся и снова подумал, что права и умна она, не позволяя ни на шаг переступать границу.
Перед заседанием парткома она встретилась ему в коридоре. Он понял, что она ждала его. Как всегда, лицо ее поразило его тонкой прелестью черт и выражений. Он не прочел в этом лице ни жалости, ни уныния, ни страха.
— Наш последний и решительный? — улыбнулась она.