Битва за Коррин
Шрифт:
Некоторые люди восторженно поддержали старика, другие выглядели озабоченными. После удачного кровавого набега многие молодые люди жаждали повторить нападение, как их предки — отступники прежних дней.
Однако наиб Эльхайим встал и постарался остудить горячие головы.
— Нет нужды быть таким реакционером, Исмаил. Те, кто напал на беззащитную деревню, — преступники, и они понесли заслуженное наказание. Мы решили эту проблему.
— Проблема гнездится в самой сути устройства нашего общества, — возразил Исмаил. — Вот почему мы должны уйти и снова обрести нашу истинную
— Пока наиб я, и, кстати, Селим приходился мне отцом. Не надо придавать слишком большое значение его видениям, которые посещали его оттого, что он потреблял слишком много меланжи. Разве каждого из нас не посещают странные видения, если мы переберем меланжевого пива? — Некоторые фримены рассмеялись шутке, но Исмаил недовольно поморщился.
— Бегство от проблем не означает их решения, Исмаил. Твое решение — это типичное упрощенчество.
— А твое решение продиктовано слепотой и леностью, наиб, — огрызнулся в ответ Исмаил. — Ты сам видел, как работорговцы похищали и убивали наших людей, но ты все равно хочешь сохранить с ними деловые отношения и делаешь вид, что ничего не произошло. Ты думаешь, что мы можем мирно сосуществовать с ними.
Эльхайим сцепил руки.
— Да, я так думаю. Мы должны сосуществовать.
— Я не собираюсь становиться добрым соседом жалкому червю!
Исмаил надеялся, что, заручившись единодушной поддержкой односельчан, он сможет образумить своего пасынка. Но теперь он понимал, что есть только один выход, одно решение, которое вызревало в нем все прошедшие годы. Он воспитывал Эльхайима, он обещал Мархе заботиться о нем, и только поэтому Исмаил отказывался от единственного, очевидного действия, которое должно было решить назревший вопрос и исправить положение, в котором все они оказались. Но теперь — ради блага этих людей и будущего Арракиса — он не может больше медлить.
Исмаил повернулся лицом к пасынку, которого он когда-то спас от черных скорпионов, которого он учил и защищал. Теперь было важнее защитить народ. Это решение разрывало на части его душу, и он боялся, что дух Мархи начнет преследовать его за то, что он нарушил данный ей священный обет. Но он должен это сделать. Он должен сохранить дзенсуннитам жизнь и свободу. В глубине души он понимал, что Эльхайим приведет свой народ к слабости и распаду.
— Исмаил, здесь надо учесть много факторов, — сказал Эльхайим, пытаясь утихомирить старика. — Мы все понимаем, какими ужасными были недавние события. Но если мы просто снова станем отступниками, если мы превратимся в сброд вне закона, то, значит, полвека цивилизации прошли впустую. Возможно, вместе мы сумеем…
— Я вызываю тебя. — Голос Исмаила громовым эхом отразился от высокого свода пещеры.
Эльхайим недоуменно воззрился на старика..
— Что?…
Исмаил отвел руку назад, размахнулся и ударил наиба по щеке так, чтобы это видели все.
— Я вызываю тебя по дзенсуннитской традиции. Ты повернулся спиной к нашему прошлому, Эльхайим, но народ не позволит тебе игнорировать его.
Люди издали дружный вздох, после чего наступила напряженная
— Исмаил, прекрати этот вздор. Я — твой…
— Ты мне не сын, и ты не сын Селима Укротителя Червя. Ты древоточец, вредное насекомое, которое выедает и подтачивает сердце и душу дзенсуннитского народа.
Прежде чем он смог удержаться, Исмаил дал Эльхайиму еще одну звонкую пощечину. Это было смертельное оскорбление.
— Я оспариваю у тебя титул наиба. Ты предал нас, продал за доходы и удобства. Я вызываю тебя на поединок за власть над дзенсуннитами ради нашего будущего.
Эльхайим явно встревожился.
— Я не буду — я не могу драться с тобой. Ты же мой отчим.
— Я пытался воспитывать тебя в традициях Селима Укротителя Червя. Я учил тебя законам пустыни и священным дзенсуннитским сутрам. Ноты опозорил меня и опозорил память твоего настоящего отца. — Он возвысил голос: — Перед всеми этими людьми я отказываюсь от тебя как от приемного сына — и пусть моя возлюбленная Марха простит меня за это.
Люди не верили тому, что слышали и чему стали свидетелями. Но Исмаил был тверд в своем намерении, хотя и видел напряженное и испуганное выражение лица Эльхайима.
— Дзенсуннитский закон ясен и прост. Если ты не желаешь драться, как того требует традиция, то пусть нас рассудит сам Шаи-Хулуд.
Теперь наиб испугался по-настоящему. Он просто пришел в ужас. Другие фримены переглянулись, понимая, о чем сказал старик.
Их судьбу теперь решит поединок червей.
Сколь многое зиждется на восприятии. Мы смотрим на события сквозь призму нашего окружения, а это затрудняет осознание собственной правоты. В том страшном деле, которое я должен исполнить — а это грех по всем объективным меркам, — проблема встает в своей ужасной, ни с чем не сравнимой очевидности.
Во время самого процесса Квентину выпала милость не быть свидетелем операции, в ходе которой его «я» было отделено от его бренного человеческого тела. Живодеры кимеки извлекли мозг из его черепа до того, как он успел прийти в сознание. Теперь же через оптические сенсоры Квентин будет вынужден смотреть на тот ужас, который предстоял Вориану.
Юнона, казалось, испытывала необычайную гордость, глядя на все зловещие инструменты и аппараты, которыми была набита операционная. Медицинские инструменты сверкали отполированным металлом и плазом; скоро все они будут запятнаны кровью.
Даже будучи изолированным в своей емкости, Квентин не мог сдержать отвращения, какое он испытывал к предстоявшей процедуре превращения. Оставалось только молиться о том, чтобы верховный башар смог выполнить задуманное.
Два вторичных неокимека двигались по операционной, неохотно готовя ее к процедуре превращения Вориана Атрейдеса в кимека. Так же как и Квентин, они участвовали в этом действе против своей воли, но он сомневался, что в трудную минуту сможет рассчитывать на их помощь. Неокимеки работали молча и сноровисто.