Bob Shaw
Шрифт:
Мюриель была не высокой и не низкой, не толстой и не худой; и если бы не постоянное выражение настороженного беспокойства в глазах да сжатые в ниточку губы, Уиллетт, пожалуй, назвал бы ее лицо – с правильными в общем-то чертами – даже красивым. Для поездок на автомобиле она всегда специально переодевалась, и сегодня на ней были белые блуза и брюки, а на черные волосы она повязала красно-белую косынку.
– Почему ты так долго? – с упреком спросил Уиллетт.
– Мне надо было поговорить с Ивонной, – ответила Мюриель, усаживаясь на водительское место и сбрасывая
Уиллетт открыл дверцу и сел рядом.
– Вы же провели с ней почти весь день.
– Успокойся, я не звонила по межгороду, так что это не будет стоить ни гроша.
– Меня не волнует плата за переговоры. Просто интересно, что за неотложные вопросы вы решали.
– Господи, Уиллетт, ты прямо дитя малое! Конечно же, мы обсуждали чисто женские дела.
Мюриель запустила руку под сиденье и нашарила среди трех пар обуви, которые постоянно держала в машине, матерчатые туфли без каблуков. Несмотря на все благие намерения, в Уиллетте вскипела злость. Ну разве хоть один мужчина на свете способен превратить автомобиль в передвижной гардероб?!
– Сели? – обратилась в пространство Мюриель и, не дождавшись ответа, почти миролюбиво добавила: – Вот и славненько.
Наконец она надела туфли, пристегнула ремень и повернула ключ, предусмотрительно оставленный мужем в замке зажигания. Уиллетт уже приготовился к ритуальному сражению с ручным тормозом, но Мюриель, будто впервые в жизни заметив озарившийся огнями приборный щиток, подозрительно спросила:
– Уиллетт, почему здесь загорелась леечка?
Тот, закрыв глаза, переспросил с деланным недоверием:
– Загорелось что?
– Ты, часом, не оглох? Почему леечка горит?
– Господи, Мюриель! Я же сотни раз объяснял, как работает автомобиль, а в результате ты меня спрашиваешь про простейший указатель! Да еще и называешь его леечкой!
– Но он же вылитая леечка, которой я дома цветы поливаю.
Не открывая глаз, Уиллетт тяжело вздохнул.
– Может, все-таки не леечка, а указатель давления масла?
– Какое мне дело до твоих дурацких названий! Скажи лишь, почему горит.
– О боже! – простонал Уиллетт, чувствуя болезненное жжение в животе.
– Не богохульствуй! – возмутилась Мюриель. – А если тебя не волнуют твои глупые ржавые указатели, то меня и подавно!
Она завела двигатель, после привычной борьбы отпустила ручной тормоз, врубила скорость и рванула машину с места так резко, что, не вращайся задние колеса в рыхлом покрытии подъездной дорожки свободно, непременно заглох бы мотор. По днищу крупной картечью забарабанил гравий. Уиллетт поморщился, как от зубной боли.
На пересечении с автострадой Мюриель свернула налево, к Бат-роуд, и, внезапно обретя благодушие, произнесла:
– Не сердись на меня, Уиллетт. Расслабься. А то у тебя не ровен час еще сердце прихватит.
Искренность ее заботы вызывала у Уиллетта некоторые сомнения, но вслух он ничего не сказал. Вдруг ему вспомнился покойный друг. Не эта ли мнительность под конец жизни привела беднягу Хэнка к прогрессирующей паранойе?
Обучать свою жену водить автомобиль
– Да я, старик, лучше суну башку в пасть разъяренному тигру!
Он был твердо убежден, что именно уроки вождения и доконали Эдварда.
– Понимаешь, это был главный козырь Берил. Оттого-то она и отказалась от автошколы и не выучилась водить машину до свадьбы! Выжидала, пока здоровье Эдварда окончательно расстроится.
– Звучит, конечно, интригующе, но верится с трудом, – небрежно заметил Уиллетт.
– Ты еще убедишься в моей правоте! И моли Бога, чтобы Мюриель не применила сестричкину тактику к тебе, старичок! Даже если она на колени встанет, не сажай ее за руль, иначе кончишь, как недотепа Эдвард. На его месте я еще в прошлом году свалил бы куда-нибудь в Австралию, а то и подальше.
Вечно мрачным Эдвард запомнился Уиллетту в основном благодаря своим язвительным рассказам о причудах Берил за рулем. Например, он говорил:
– Заглушит мотор, покосится на меня и включает «дворники».
Или:
– Зеркальце заднего вида она всякий раз ставит так, чтобы собой любоваться, а не на дорогу смотреть.
За кружкой пива Уиллетт с Хэнком частенько облекали накопившиеся в душе горечь и попранное мужское достоинство в едкие реплики.
– Эдвард раскис, и теперь женушка его непременно достанет, – пророчески заявил как-то Хэнк, точно гадалка вглядываясь в дно своей пивной кружки. – Он ступил на ту же скользкую дорожку, что и старина Клив перед смертью. Помяни мое слово!
– Но зачем, скажи на милость, женщинам средних лет изводить своих мужей? – пряча усмешку, поинтересовался Уиллетт.
– А затем, старичок, что мы им больше не нужны.
– Как так?
– Видишь ли, после того, как мужчина зачал детей и вознес на алтарь финансового благополучия семьи свое здоровье, весь интерес женщины к нему сводится лишь к его страховому полису. Отныне он – в пути.
– И жена его что, убивает?!
– Именно! Хотя подозреваю, что действует тут не расчет, а скорее чистый инстинкт. Стоит бабе обнаружить, что мужик весьма чувствителен к стрессу, как она тут же избирает этот самый стресс своим оружием и незаметно, исподволь использует его до победного конца.
– Хэнк, да неужели ты серьезно? – Брови Уиллетта поползли вверх.
– Более чем, – подтвердил тот.
– Но ведь женщины тоже подвержены стрессам.
– Природа сдала им лучшие карты, старичок. Женские мозги и тела так устроены, что им чихать на любой стресс. – Заметив, что их подслушивает барменша, Хэнк понизил голос: – Вспомни, например, как женщинам легко в постели.
– В постели? Не понимаю.
– Чем старше мужчина, тем труднее ему выполнять супружеские обязанности, и мало-помалу ночные утехи из наслаждений превращаются в источник стресса. А женщине все нипочем! И неудивительно. Ведь от нее требуется лишь время от времени увлажнять собственное лоно, а с этой нехитрой задачей одинаково успешно можно справиться и в восемнадцать лет, и в пятьдесят. Точно говорю тебе, Уиллетт, расклад – не в нашу пользу.