Бог Мелочей
Шрифт:
И вот, среди не требующих утюжки костюмов и новеньких чемоданов, Софи-моль.
Которая будет из наперстка пить.
Которая будет в гробу крутиться.
Она шла от самолета с запахом Лондона в волосах. Желтые раструбы брючек клеш трепались вокруг ее лодыжек. Длинные волосы лились из-под соломенной шляпки. Одна рука в руке у матери. Другой она размахивала, как солдат в строю: лев-прав-лев-прав…
БойкаяДевчонкаМаргарет-кочамма велела ей Прекратить Это. Она рекратила Это.
– Видишь ее, Рахель? – спросила Амму.
Она обернулась и увидела, что ее обряженная в новенькие панталончики дочь поглощена беседой с цементными сумчатыми. Тогда она пошла и привела ее, ругая. Чакко сказал, что он не может посадить Рахель на плечи, потому что он уже кое-что держит в руке. Две розы красные.
По-толстячьи.
Благоговейно.
Когда Софи-моль вошла в Зал Прибытия, Рахель, не в силах справиться с волнением и неприязнью к двоюродной сестре, крепко ущипнула Эсту. Защемила его кожу между ногтями двух пальцев. В ответ Эста сделал ей Китайский Браслетик, взявшись обеими руками за ее запястье и крутанув в разные стороны. Запястье стало гореть, на нем выступила полоса. Лизнув руку, Рахель почувствовала соль. От слюны запястью стало прохладней и лучше.
Амму ничего не заметила.
Из-за железного ограждения, которое отделяло Встречающих от Встречаемых, Душинечающих от Душинечаемых, Чакко, весь переполненный, сияя сквозь тесный костюм и отвалившийся набок галстук, поклонился новообретенной дочери и бывшей жене.
– Поклон, – произнес Эста в уме.
– Приветствую вас, милые дамы, – сказал Чакко своим Читающим Вслух голосом (тем самым, каким он ночью проговорил: Любовь. Безумие. Надежда. Бесконечная Радость.) – Как перенесли путешествие?
В воздухе теснилось множество Мыслей и Невысказанных Слов. Но в такие минуты вслух произносятся только Мелочи. Крупное таится внутри молчком.
– Скажи: здравствуйте, рада познакомиться, – велела дочери Маргарет-кочамма.
– Здравствуйте, рада познакомиться, – сказала Софи-моль сквозь железное ограждение, обращаясь ко всем одновременно.
– Одна – тебе, одна – тебе, – сказал Чакко красными розами.
– А спасибо? – напомнила дочери Маргарет-кочамма.
– А спасибо? – сказала Софи-моль, глядя на Чакко и передразнивая материнский вопросительный знак.
Маргарет-кочамма легонько тряхнула ее, наказывая за невежливость.
– Не за что, – сказал Чакко. – Теперь давайте я всех со всеми познакомлю. – И дальше, скорей ради посторонних глаз и ушей, потому что Маргарет-кочамму представлять, в общем-то, нужды не было: – Моя жена Маргарет.
Маргарет-кочамма улыбнулась и махнула на него розой. Бывшая жена, Чакко! Эти слова она произнесла одними губами, без голоса.
Все видели, что Чакко горд и
Но воздух вокруг нее был какой-то печальный. Сквозь улыбку в ее глазах свежей, яркой синевой просвечивало Горе. Из-за ужасной автомобильной аварии. Из-за дыры в мироздании, имеющей форму Джо.
– Здравствуйте все, – сказала она. – Мне кажется, я уже много лет вас знаю.
А я вас нет.
– Моя дочь Софи, – сказал Чакко и засмеялся коротким нервным смешком, вдруг испугавшись, что Маргарет-кочамма скажет: «Бывшая дочь». Но она не ска зала. Его смешок легко было понять. Не то что смех Апельсиново-Лимонного Газировщика.
– Драст, – сказала Софи-моль.
Она была выше Эсты. И вообще крупнее. Глаза у нее были голубо-серо-голубые. Ее бледная кожа цветом напоминала пляжный песок. Но волосы под шляпкой были красивые, насыщенного каштанового цвета. И бесспорно (да, бесспорно!) внутри ее носа ждал своего часа нос Паппачи. Скрытый нос Королевского Энтомолога. Нос исследователя бабочек. При ней была ее любимая стильная сумочка, сделанная в Англии.
– Амму, моя сестра, – сказал Чакко.
Амму сказала взрослое «здравствуйте» Маргарет-кочамме и детское «здравствуй-здравствуй» Софи-моль. Рахель смотрела во все глаза, пытаясь измерить величину любви Амму к Софи-моль, – но безуспешно.
Как внезапный ветер, через Зал Прибытия покатился смех. Этим же рейсом прилетел Адур Баси – любимейший, популярнейший комический актер малаяльского кино. Отягощенный большим количеством мелких неудобных пакетов и бестактным восхищением окружающих, он счел своим долгом немножко им подыграть. Роняя то один пакет, то другой, он приговаривал: Энде Деивомай! Ии садханангал! О Господи! Труды мои праведные!
Эста громко, восторженно засмеялся.
– Амму, гляди! Адур Баси все роняет! – сказал он. – Он вещи свои не может донести!
– Он делает это нарочно, – сказала Крошка-кочамма со странным новым британским акцентом. – Не смотри на него.
– Он играет в кино, – объяснила она Маргарет-кочамме и Софи-моль, и про звучало это так, будто Кино – игрушка, в которую Адур Баси сейчас играет. – Просто пытается привлечь внимание, – сказала Крошка-кочамма и отвернулась, решительно отказывая ему во всяком внимании.
Но Крошка-кочамма ошиблась. Адур Баси не пытался привлечь внимание. Он всего-навсего пытался заслужить внимание, которое уже привлек.
– Крошка, моя тетушка, – сказал Чакко.
Софи-моль была озадачена. Она посмотрела на Крошку-кочамму удивленно округлившимися глазами. Если крошкой называют теленка или щенка – это еще понятно. Ну, медвежонка. (Вскоре она покажет Рахели крошечного летучего мышонка.) Но крошка-тетушка – это уж извините.
Крошка-кочамма сказала: «Здравствуйте, Маргарет» и «Здравствуй, Софи-моль». Софи-моль, сказала она, такая красивая, что напоминает ей эльфа. Ариэля.
– Знаешь, кто такой Ариэль? – спросила Крошка-кочамма у Софи-моль. – Ариэль в «Буре»?