Бог одержимых
Шрифт:
Почему они все такие тупые? Мутаны-мутуалы... Будто мозги человеческие пополам делятся. А если тело и до этого умом не блистало, то после соития, и вовсе какие-то балбесы получаются. Уроды горбатые!
О! Замахнулся. Ну-ну... давай-давай...
Может, ещё шаг сделаешь?
Вот дурак! Шагнул-таки вперёд! Ну, не мать его?! Зачем ему этот шаг был нужен, спроси, - не ответит. Чтоб, значит, ближе ко мне. Чтоб, значит, наверняка... Бедняга! Лучше бы ты на своей лавочке оставался... и меня жалел.
Роняет швабру. Упал... кричит! За ногу держится. Вот психи, ну? Нога сломана? Через час срастётся! Червь всё сделает: починит и утешит.
Дверь распахивается: ну, ясно! Конвой вопли этих уродцев услышал.
Поднимаю руки и бухаюсь на колени.
– Они первые! Они у меня ведёрко забрали... и швабру.
Но эти тоже неулыбчивые, и шуток не понимают. Бах! Ботинком в грудь! Это не по спортивному... зачем же тебе дубинка, мутан-конвой? Зачем же обувью-то? Тяжёлой армейской обувью. Баня всё-таки... мог бы и в шлёпки переобуться.
Ба-бах... теперь в бок. Да что же это? Я же не мутуал-лимаксоид! У меня теперь рёбра месяц гнить будут!
А может, подняться и конвой, заодно, отметелить? Когда ещё такой случай представится?
3
Бытие. Гл. 3. Ст. 4:
"И сказал слизень жене:
нет, не умрёте"...
Тестацелл не обманывал.
Имелось ввиду:
"немедленно не умрёте"...
Белые стены. Металлические шкафы. Стеклянные полки. Всё блестящее, звеняще-позвякивающее, стерильное. Запахи хлорки, йода, пенициллина. Сестричка в белом, отутюженном халате. Белые сапожки - х/б пополам с брезентом на резиновой подошве. Волосы убраны под шапочку, чистенькое личико, гладкая шея, заметная грудь, талия и всё такое. Халат не короткий, не длинный... эх! Лучше бы короткий. Всё вместе - процедурная, и персонал при исполнении.
Свет неприятно моргает. Я зачем-то считаю периоды: один, четыре длинных, восемь коротких... потом быстро сбиваюсь: лампочка моргает часто-густо... и успокаивается.
Опять светло и спокойно.
Сестричка короткими очередями терзает клаву, вглядываясь в письмена на экране. Несколько раз отвлекается, что-то уточняет у старшего конвоя. Тот тихо отвечает. И вдруг, я будто просыпаюсь. А ведь я её знаю! Ха! Да это же Маринка! Точно!
– Что это у вас со светом?
– спрашиваю.
Что-то же надо сказать?
– после пяти лет разлуки.
– А что такое?
– неприветливо снисходит
Она на меня не смотрит. Подумаешь, в лазарет после драки штрафника привели. Ссадины-царапины, ушибы-гематомы. Вот если бы нос сломали, или рассечение - другое дело. Это рапорт, врач, объяснительные... швы и скобы-фиксаторы.
А так... освидетельствовать, что вывихов-переломов нет, и обратно в камеру, до полного психического соответствия современным представлениям армии о своих нуждах.
Это мутанам ничего не делается. Регенерируют, заразы, в момент. Ну, да: с червяками жить, червяками быть. Червяка хоть пополам порви, ему плевать. А половинки ещё и поспорят, кто из них главный.
– Моргает, - миролюбиво поясняю свой вопрос.
Конвой напрягается. Хорошо, всё-таки, что я бойцов не тронул. Значит, - в камеру, а не в карцер. В карцере прохладней будет. И топчана нет. А конвой доволен. Конвой счастлив. Это же сколько им теперь уважения от космачей! Три звездолётчика с одним человеком не смогли справиться, а охранники вдвоём чела "на раз" скрутили. Да ещё вломили, чтоб не дёргался. О месте своём помнил, что на лестнице эволюции. Впрочем, если по-честному, не шибко-то они и старались. А если бы не "врезали", то космачи бы жалобу настучали. Потом объясняйся...
А что душевая не вымыта, так подконвойный отказался. За что известное наказание: изъятие туалетной бумаги на неделю, и отсутствие в камере воды на такой же срок. И не нужно улыбаться! За неделю такое раздражение в соответствующем месте, что уж лучше двадцать лет расстрела.
– Что-то мне подсказывает, товарищ лейтенант, что у вас на этой неделе день рождения.
Она с удивлением смотрит на меня. Глаза в пол-мира. Когда-то я в этих глазах заблудился. Почти год выход искал.
– А ещё мне кажется, что вас зовут Марина...
Вроде, узнаёт. В шоке. Конвой - в шоке. Все в шоке. А я счастлив:
– ... Что значит море, и шорох волной потревоженной гальки.
Ха! Конечно, узнала. Ещё бы...
– Семён?
– а глаза-то какие круглые!
Конвой в полном ауте. Для них, я - недочеловек. А медсестра из свободных мутанов - считай, богиня. Они на неё смотреть боятся, не то чтоб разговаривать. А тут на тебе: из грязи в князи.
– Семён, ты как здесь?
– Семён Смолин, дисбат "Кассиди". Неподчинение приказу, - докладываю историю своей болезни.
И вдруг осознаю, что это фарт! Неслыханная удача пёрла на меня тяжёлым танком. Давила и плющила. Будто железнодорожный состав, свободно спускаемый с горки.
– На что жалуетесь?
Глаза блестят. А я счастлив! Господи! Ты не забыл обо мне!
– У меня это...
– я тону в её глазах.
– Боли у меня. Дышать трудно. Здесь...