Богиня
Шрифт:
– Я вылетаю в Нью-Йорк, – коротко бросил он. – Сегодня же.
Однако доктор Дженсон, стоя в изножье кровати, холодно взирал на пациента.
– Мистер Ракоши, вы никуда не полетите. Из ран на ваших руках по-прежнему сочится жидкость, так называемая плазма крови, и вам немедленно должны сделать очередное переливание плазмы, чтобы возместить потерю.
Он подошел к кровати и схватил Видала за плечи. Медсестра ловко воткнула иглу капельницы ему в вену. Видал начал сыпать ругательствами. Доктор Дженсон проигнорировал его.
– Немедленно выньте
– Если вы сейчас покинете больницу, сухожилия рук потеряют эластичность, и вы по собственной глупости станете инвалидом.
– Ради Бога, послушайся его, Видал, – умоляюще охнул Теодор. – Пошли еще одну телеграмму. Я уверен, существует какое-то разумное объяснение странному молчанию Валентины. Подожди еще немного. Ты не можешь лететь на восток в таком виде.
Он жестом указал на трубку, отходящую от руки Видала. Бутылки с физиологическим раствором и венозной кровью. Обмотанные бинтами бессильные ладони.
Взгляды их встретились, и Видал беспомощно упал на подушки. Теодор прав. Он узник этой стерильно белой палаты. Ойстер-Бей далек от него, как луна. Секретарь испустила еле слышный вздох облегчения. Тео слегка расслабился, а доктор Дженсон с торжеством удалился.
Следующие несколько дней в Нью-Йорк летела телеграмма за телеграммой. Звонок следовал за звонком. Но Валентина не отвечала. Даже в театре к ней никого не пропускали. Это были самые долгие, самые одинокие дни в жизни Видала.
Наконец он не выдержал.
– Я лечу завтра, – объявил он, как только Теодор вошел в палату.
Тот тяжело опустился на стул.
– Прежде чем ты решишься на что-то еще, думаю, тебе не мешает прочитать вот это.
Он бросил на кровать номер «Лос-Анджелес тайме». Достаточно было взглянуть на лицо Теодора, чтобы по спине Видала прошел озноб. Он долго не решался притронуться к газете и наконец медленно, боязливо опустил глаза. Первую страницу украшал снимок Дентона Брук Тейлора. Он бережно держал под руку закутанную в меха Валентину, выходившую из стоявшего перед театром «роллс-ройса», «Сверху красовались крупные буквы заголовка:
«СВАДЬБА ГОДА! СЧАСТЛИВАЯ ПАРА!»
– Не верю, – выдохнул Видал с посеревшим лицом. – Тео, помоги позвонить.
На этот раз Гамбетта без разговоров выполнил просьбу. Видал продиктовал ему номер телефона Валентины. Тео набрал номер, и поднес трубку к его уху: забинтованные руки Видала бессильно лежали на белых простынях. Впервые за все это время на другом конце ответили. Видал затаил дыхание и с трудом выговорил:
– Валентину, пожалуйста. Это Видал Ракоши.
– Сожалею, мистер Ракоши, – сухо ответил равнодушный женский голос, – но мне приказано не принимать от вас звонков.
– Какого дьявола!
Глаза Видала сверкнули такой бешеной яростью, что даже Тео невольно съежился.
– Говорит Видал Ракоши! Я требую, чтобы меня немедленно соединили с Валентиной!
– Сожалею, мистер Ракоши, – повторил
– От кого? – прогремел Видал.
– От Валентины, – произнесла женщина и отключилась.
– Nem, – вскрикнул он, тяжело дыша. – Nem! Nem! Nem!!!
Последующие дни превратились в сплошную мучительную агонию. До этого Видал, казалось, не ощущал боли, не понимал, как искалечен. Теперь же все беды, словно дождавшись, пока счастье и радость покинут его, навалились разом. Пришлось перенести несколько операций, а потом долго, томительно ждать, пока выяснится, целы ли нервные окончания. Смогут ли пальцы двигаться? И все это время у него в сознании навязчиво звучал один-единственный вопрос: почему? Господи милостивый, почему?!
Неужели Валентина испугалась, что он так сильно обезображен и она попросту не сможет вынести его вида? Если так, ее страхи не имеют под собой оснований. Только на руках остались шрамы.
Видал снова взглянул на свои руки. Не слишком приятное зрелище, но он считал, что требуется гораздо, неизмеримо больше, чтобы Валентина бросилась в объятия другого мужчины. Неужели женщина, которую он так страстно любил все эти годы, оказалась не более чем порождением его собственного воображения? Была ли она, судя по поступкам, такой пустой, черствой и бездушной?
Видал надолго замолчал. Он ни с кем не желал разговаривать, даже с Тео. Горечь прошлых лет затмила те чувства, что он сейчас испытывал. Он постоянно поражался, что можно одновременно любить и ненавидеть женщину с неистовой силой. Когда же Видал вспоминал об Александре, бушующая лютая ненависть становилась ледяной и убийственной. Она отняла у него сына. Сына, которого он никогда не сможет открыто признать, не разрушив при этом три жизни – свою, Валентины и Александра.
Самочувствие Карианы день ото дня улучшалось. Доктор Дженсон предупредил Видала, что здоровье ее до конца не восстановится и она должна провести много месяцев в инвалидной коляске, под круглосуточным наблюдением сиделки. Видал не стал объяснять доктору, что последние пять лет она и без того находилась под неусыпным присмотром.
Со времени пожара Кариана ни разу не впадала в буйство. Несмотря на ее невыносимые страдания, ни один человек из персонала не заподозрил правды, а Видал промолчал. Даже узнай они обо всем, ничего не смогли бы сделать. Болезнь, уничтожавшая разум Карианы, будет прогрессировать, постоянно бросая несчастную в пучину депрессии или маниакальной злобы. Эти два состояния как всегда будут чередоваться с периодами относительно нормального поведения.
Виллада стала непригодной для жилья, и, выписавшись из больницы, Видал переехал в новый дом, в Бель-Эйр, на Морага-драйв. Он был одноэтажным, и Кариана без труда могла управляться с коляской. Дубовые темные потолки, полы из полированного кедра, удобная мебель. Видал расставил по комнатам несколько мягких глубоких диванов и начал вновь собирать библиотеку.