Борисоглеб
Шрифт:
– Значит они четвероногие, да? – продолжал смышленый мальчик. – Люди двуногие, а они – четвероногие.
И сразу приглушенный голос услужливого Ивана Павловича:
– …нельзя же… невоспитанно… жестоко…
– Слышишь, Славик, – нарочито громко заговорил папа отличника. – Нельзя говорить, что думаешь. Хоть и свобода слова.
– Но у них же правда четыре ноги! – настаивал наблюдательный Славик.
– Вот и молчи про свою правду! А то обрадовался, что цензуры нет.
Голос у папы был очень взвинченный. Но не от вида же странных близнецов
– Посмотрели на море, можно и назад, – решил Борис.
– Если и залив, тоже достаточно, – согласился Глеб.
Они стали разворачиваться на месте в своем бульдозерном стиле. Но пока развернулись, возбужденный папа со своим отличником были уже далеко.
– Выпускают таких, – возмутилась Мышка, – которым лечиться надо. Ко мне тоже такие приходят – заказчики. Но я таких сразу чую, которые из каждого пальца правду высасывают. И деньги потом не платят. Я лучше беру про химию.
– На том берегу холм видите и вышки осветительные? Это Кировский стадион, – поспешно переменил тему Иван Павлович. – Раньше, когда гол забивали, на этом берегу было слышно. А теперь – не то.
Страшно было представить, чтобы столько народу кричало разом. Для Бориса и Глеба и здесь в парке слишком людно.
– Дышите воздухом, мальчики, дышите! – беспокоилась мама. – Чтобы кислородом зарядиться. А то сидите дома без кислорода.
– Мы уже надышались, – сказал Борис.
– Мы ходить устали, – сказал Глеб.
Никогда еще они столько не ходили. Складывались-раскладывались, как передвижная ширма.
– Действительно, слишком много с непривычки, – вступился Иван Павлович.
Как будто он заботится о н их больше, чем мама. Больше, чем Мышка.
Они уже почти дошагали до знакомого моста, когда навстречу показалась процессия каких-то странных людей. Но, наверное, в парке все можно. На мужчинах – или мальчишках – были шлемы и кольчуги; окружавшие их девицы, по-видимому, изображали русалок.
– И тридцать витязей прекрасных! – орал предводитель, размахивая бутафорским мечом. – Чредой из вод выходят ясных!
Меч бутафорский, потому что настоящим он бы так легко не размахивал. Да и вообще не бывает же в наше время настоящих мечей.
– И с ними дядька их морской! – отозвалась дородная русалка и громко чмокнула Морского дядьку.
Борис и Глеб смотрели на ряженых одобрительно: интереснее же встречать таких, чем нормальную публику. До сих пор все встречные глазели на них, а теперь они сами сливались со зрителями и глядели на неожиданный аттракцион.
Но предводитель, Морской дядька, заметив Бориса и Глеба, не дал им остаться зрителями. Аттракцион сошелся с аттракционом!
– Он если не развяжет, так разрубит! – прокричал он стих другого поэта и рубанул бутафорским мечом близнецов в средостение.
Выпад оказался так стремителен, что они и не попытались защититься.
Но в следующую секунду Борис ударил Морского дядьку своей сильной левой, Глеб достал сильной правой. Дородная русалка тащила Морского дядьку назад.
– Хулиганство, – наскочил он на ряженых, – хулиганство! Думаете, вырядились, так и хулиганить можно?!
– Алик, перестань! – тянули Морского дядьку уже две русалки.
– Узлы надо разрубать! – орал тот уже прозой. – Кто разрубил узел? Диоген!
Его наконец оттащили.
– Он вас не ранил? – задыхалась Мышка. – Дайте посмотрю! Крови нет?
– Какая кровь? – засмеялся Глеб. – Ведь картонка же!
Все-таки Мышка сунула ручку под свитер, под рубашку и ощупала средостение. Горячая ее ручка не столько щупала – ласкала.
– Слава богу, крови нет! – подтвердила она.
Небольшая толпа издали сочувствовала.
– Совсем распустились… – доносилось. – Что же, что несчастье… ухоженные…
А Борис и Глеб были довольны. Во-первых, они дали сдачу, попали кулаками в упругое тело врага, так что в крови бурлило никогда прежде не испытанное упоение боем. Во-вторых, этот Морской дядька совсем неуч, хотя и набит стихами: Диоген не рубил узел и даже не завязывал, а разрубил узел Александр Македонский.
– А если бы и у нас мечи, вот была бы битва!
– Он бы заплакал, что двое на одного!
– А мы и безоружные! Хук слева, свинг справа!
– Вы у меня молодцы, мальчики! Мужчины! – расцеловала их Мышка.
А средостение не то что бы болело – но чуть ныло. Все-таки картон был плотный, а серебряная фольга изображала острие меча.
Средостение чуть ныло – и это была благая боль. Наверное, так же ныло бы место разреза после операции, если бы нашелся хирург, который нанес такой же удар – скальпелем. По всем правилам искусства, разумеется, стерильно и под наркозом, но так же решительно!
Действительно, некоторые узлы можно только рубить. Разом. Без колебаний.
Кто из них об этом подумал? Оба. Ну, может, чуть по-разному. Но брат брату в этом не признались.
Наконец они дошагали до машины.
– Не с нашей публикой можно в город выходить, – подвел итог Иван Павлович.
Разом присев, близнецы задвинулись на заднее сиденье.
– Да, мальчики, больше мы не гуляем! – подтвердила Мышка. – Разве что милиционера дадут для охраны.
Близнецы не спорили. Они устали. И просто от ходьбы, и оттого, что всего случилось слишком много.
– Надо просто на машине по городу кататься, – бодро предложил Иван Павлович.
– Могли бы и раньше, – грубо сказал Глеб. – Вы ж не предложили.
– Не догадался, – смущенно протянул Иван Павлович. – И ремонтировался. Недавно вот рессору менял.
Когда они снова вошли в свою привычную как раковина квартиру, их поразил устоявшийся запах – не поймешь, кухни ли, человеческих ли испарений – которого они годами не замечали, пока не вышли на свежий воздух.
А изумительная изумрудность, как когда-то пискнула Мышка, их обоев совсем не похожа была на зелень листьев. Или похожа – на цвет листьев, увядших, не пожелтев.