Боруэлла

Евдокимова Наталья

— Они уже вымерли, — осторожно заметил Вадик. — Совсем.

У меня всё внутри подпрыгнуло. Неужели Вадик может читать мысли?

— Как — вымерли? — удивлённо спросила я. — То есть… Ты что, мысли читаешь? Признавайся! Не скрывай от меня ничего! Я никому не скажу!

— Да нет… — скис Вадик. — Просто ты вслух про лето и осень рассуждала. Я же не знал, что это твои мысли. Извини…

— Да ничего, — тихо буркнула я.

— Так Аниным родителям и не позвонили…

Я пожала плечами:

— Может, как-то обойдётся.

Несколько минут мы шли молча, Вадик почему-то

грустно вздыхал. Я хотела уже начинать его успокаивать. Думала сказать, что мысль, высказанная вслух, есть мысль общественная. Она принадлежит всем и каждому. Именно такие, случайно высказанные мысли наталкивают человечество на верное понимание происходящего в мире. Потом я хотела добавить, что мысль, высказанная мною, представляет наибольшую ценность, гениальность её неопровержима, следовательно, человечество становится обладателем гениальной идеи. Совершенно бесплатно, без процентов и налога на добавленную стоимость. С помощью этой идеи можно сдвигать с места горы и застрявшие в кюветах машины, лететь на другие планеты и с велосипеда… Но Вадик, оказалось, думал совсем о другом. Прищурившись и посмотрев вверх, он осторожно спросил меня:

— Элька… А солнце, оно разговаривает? Мне с ним поговорить ну очень хотелось бы…

— А зачем? — бестактно спросила я. Любопытство во мне непреодолимо — я с этим уже смирилась давно, ещё дня два назад. Остальные постепенно привыкали. Вадик, похоже, почти привык, потому что спокойно начал объяснять:

— Мне приснилось один раз, что мы гуляем с солнцем по улицам. Оно такое большо-о-е, — Вадик развёл руками в стороны. — И тёплое. И мы с ним говорим. И мне так хорошо, как когда мы с тобой гуляем.

У меня непроизвольно улыбка до ушей растянулась. Вадик заметил это, улыбнулся в ответ, и продолжил:

— А вот о чём мы говорили, не помню. Но кажется, что о чём-то таком интересном-интересном! Только в конце помню, солнце сказало: «Ну пока, я пойду садиться, а то ночь не настанет». И ушло, но всё равно тепло было. Вот я и хочу расспросить, о чём мы говорили тогда… Интересно же.

Я подумала, что в этот день возле кровати Вадика, наверное, обогреватель поставили и свет забыли выключить. Вот и снились ему кошмары. Но вслух этого говорить не стала. Другое дело, если бы вместо Вадика со мной разговаривал Борька. Уж я тогда этими предположениями не ограничилась бы. Я бы ещё поинтересовалась, не падало ли перед сном на него что-то тяжёлое?

— Разговаривает, — кивнула я. — Только по особенному.

— По особенному? Это как?

— Детские песенки поёт, которые здесь, на земле придуманы, — объяснила я. — Практически постоянно. Но нравятся только весёлые, а когда оно весёлых песен долго не слышит, то наступает музыкальное голодание. И тогда солнце старается за тучу спрятаться, показывая своё недовольство. О себе песенки любит очень. Очень. Ну просто обожает песенки о себе.

— Здорово! — сказал Вадик. — А что оно сейчас поёт?

Я внимательно прислушалась. Солнце снова, в который раз за четыре миллиарда лет, пело о себе. Но песня мне была незнакома:

Желтое Солнце

с веснушчатым носом,

Можно

к тебе

обратиться с вопросом?

Может быть, знаешь,

может быть, видишь,

Есть ли на Марсе жизнь?

Желтое Солнце,

я не учёный,

Просто я еду

в десятом вагоне.

Нас легонько тряхнуло,

и я вдруг подумал -

Есть ли на Марсе жизнь?

Вдруг были там жители

теплолюбивы,

Но твоего им тепла

не хватило…

Может быть, знаешь,

может быть, видишь,

Где же они сейчас?

А если на Марсе

и жили марсонцы,

Может, они

переселились на Солнце?

Наверно, ты знаешь,

наверно, ты видишь,

Есть ли на Солнце жизнь?

Они не сгорели,

а просто согрелись,

Они сомневались,

но всё же остались.

Я сам теперь знаю,

я сам теперь вижу:

Вот где на Марсе жизнь!

Пока я слушала песню, Вадик постоянно дёргал меня за рукав, повторяя: «Ну что, что оно поёт, расскажи!» После прослушивания песни я мысленно сделала её аранжировку, представила, как эту песню поёт детский хор (потому что голос у солнца был откровенно слабый, звезды из него явно не получилось бы), и уже в таком виде повторила услышанное. Вадик был в восторге! Он слушал меня, а смотрел на солнце и улыбался, качая в такт головой и размахивая руками. Мне даже немного обидно стало — ведь аранжировка-то моя! А без неё — какая у песни популярность… Наверное, я немного перестаралась с громкостью, потому что мимо проходящий парень лет пятнадцати сказал восхищённо: «Ни фига себе плеер!», а из окон высовывались люди. Некоторые из них требовали срочно прекратить безобразие. «Суббота, два часа дня, люди ещё спят!», — заявил один из высунувшихся. Мы с Вадиком не обращали на них никакого внимания.

— А стихи оно любит? — с придыханием спросил Вадик.

— Стихи… — задумалась я. — По-моему, любит. По-моему, оно само на них музыку придумывает.

— А белые стихи? — поинтересовался Вадик.

Это какой-то разведчик, а не Вадик! Зачем ему знать столько несущественных подробностей? Кто его этому научил? Когда? Как много у меня вопросов, и ни одного ответа!

— Эй, солнце! — крикнула я вверх. — Ты белые стихи любишь?

— Белые стихи, оуо, хи-хи-хи-хи-хи, оуо… — пропело солнце и сразу же переключилось на любимую песню «Солнечный круг».

— По-моему, любит, — неуверенно сказала я.

— Тогда вот, для него стихотворение, — смущённо сказал Вадик. — Белое. Про него, — и стал читать:

Если улыбнёшься,

То я не буду плакать,

Ведь плакать очень глупо,

Когда смеётся солнце.

Ой. Похоже, мне каким-то образом удалось заразить Вадика тягой к поэзии. Я не хотела, правда! Это случайно получилось. И ещё я подумала, что из Вадика, похоже, вырастет не танцор, а абстракционист, а ему сказала:

— Хорошее стихотворение. Не знаю, как солнцу, но мне понравилось.