Бой вечен
Шрифт:
– Месье…
В глазах санитара я уловил некую нотку сочувствия мне. Должно быть тяжело здесь работать человеку, который давал клятву Гиппократа.
– Мы сделали все, что возможно. Только не использовали обезболивающее, это может повредить допросу.
– Он не свалится в шок?
– Нет, если только не продолжить.
– Хорошо, благодарю.
Санитар кивнул и вышел. Со стуком закрылась дверь. У меня был, по сути, только один козырь – прослушанный в машине разговор. Из которого я понял далеко не все – все-таки не так хорошо знаю фарси, как хотелось бы.
–
– Можем… – неизвестный скривился от боли в зубах, – говорить на твоем. На русском.
– Откуда ты его знаешь? – поинтересовался я.
– Учил… в школе.
– Ты русский?
– Не важно…
Идиоты. Эти идиоты решили, что самая лучшая пытка для человека, который должен заговорить, – это сверлить ему зубы, а потом воздействовать на зубные нервы током. И нас они называют варварами…
– Мы можем общаться письменно. Хочешь, дам карандаш и бумагу?
Неизвестный усмехнулся. Кивнул в сторону стекла.
– Что ты хочешь?
– Что я хочу… я назову тебе свое имя. Настоящее. Россия потребует моей выдачи.
– Есть за что?
– Есть…
– Говори.
Неизвестный скривил губы в улыбке.
– Ротмистр… Ежи Соболевский… теперь иди в посольство и… сообщай… москалина…
Сказанное было столь невероятно, что я подошел ближе, чтобы рассмотреть лицо этого человека. Нет… совсем не похож.
– Ты лжешь.
Дело в том, что историю ротмистра Соболевского я хорошо знал. Хотя и не имел к этому прямого касательства.
Ротмистр Соболевский был другом Цесаревича Бориса, наследника польского престола, мужеложца и отцеубийцы. Который таинственным образом исчез из Польши, когда рокош подходил к концу, и до сих пор его не удавалось отыскать. Цесаревич собрал возмутительную компанию, почти что банду – и вместе они куролесили по Варшаве. В их числе был и кавалерийский ротмистр Соболевский.
Кроме того, ротмистр Соболевский был еще и зятем князя Священной Римской Империи Людвига Радзивилла. Который служил казначеем при Польском дворе Романовых. И при котором – пропала большая часть польской казны…
– Сообразил? – проговорил Соболевский. – Вижу… сообразил. Иди в посольство и требуй…
– Требовать вы будете дома, сударь. Мне нужно что-то еще.
– Что… тебе нужно еще?
– О чем ты говорил с Тимуром?
– Перестань… не знаю никакого Тимура.
– Знаешь. О чем ты с ним говорил? Ты говорил с ним про деньги, так? Деньги, пайса. Где ты научился фарси?
– Какой… фарси?
– Язык. На котором в Персии разговаривают. Фарси. Не ври мне, иначе я не смогу тебе помочь. Вы ехали по дороге и говорили про деньги. Где скрывается генерал Абубакар Тимур?
– Я… его… не знаю…
– Мы не там ищем?! Где он скрывается? Он скрывается в Италии?
– Я… его… не знаю…
– Врешь! Где он скрывается? Кто ему помогает? Мы не там ищем? Кто ему помогает – католики? Ему помогает Ватикан?
То, что произошло потом, я запомнил на всю жизнь. Корил себя… хотя и понимал, что как бы я ни задал вопрос – блок бы сработал. Блок в памяти,
Ротмистр весь побелел, как при сердечном приступе, из горла его исторгся такой рев, какого я никогда не слышал от живого существа, это был то ли вой, то ли рев, то ли крик о помощи. Я бросился к нему, понимая, что поздно, что дело сделано, ловушка захлопнулась, и возврата нет. Было уже поздно – ротмистр выгнулся на стуле, как будто его ударило током, я захватил его голову, за спиной лязгнул засов, в камеру ворвались сразу несколько человек, кто-то попытался оторвать от умирающего ротмистра меня. Я хотел крикнуть, чтобы держали голову – но кто-то профессионально просунул мне дубинку под подбородок, надавил – и у меня перехватило дыхание. Обе руки были заняты – и ничего сделать я больше не мог. Когда на меня навалилась тьма – ротмистр был еще жив…
– Зачем вы его убили?
Генерал Бельфор стоял передо мной – прямой, как палка, крепкий, как горы, и ни в его позе, ни в его голосе, ни в его взгляде не было ни капли сочувствия или понимания. Стойкий оловянный солдатик, намеренный довести дело до конца.
– Я его не убивал… – устало сказал я.
– Не лгите! Вы его убили! Он что-то хотел сказать, и вы его убили! Вы его задушили, мать вашу!
– Зачем… Я мог убить его там, на улицах Касбы. И никто бы не узнал об этом. Зачем мне это?
– Вы бросились на него и стали душить! Вы в своем уме?! Может, у вас боевая психотравма, я слышал, что вы были сильно контужены?
– Он попытался покончить с собой.
– Покончить с собой? Я похож на идиота, месье Александр? Человек, прикованный к допросному креслу, фактически – связанный по рукам и ногам, пытался покончить с собой?!
– Вы не хуже меня знаете исламистов, генерал. Для них смерть – это путь к Аллаху. Можно мне воды?
– Вы не получите никакой воды и вообще не выйдете на свободу до тех пор, пока не ответите на вопросы.
– Дело ваше… Если вы намереваетесь пытать подданного Российского Императора – дело ваше. Смотрите, не перестарайтесь.
Генерал не успел ничего ответить – в дверь постучали.
– Сидите здесь. И попытайтесь выдумать такое объяснение своему поведению, которому бы я поверил.
Генерал Бельфор вышел в коридор, горело только аварийное освещение, там стоял врач и еще один офицер.
– Что скажете, мсье Дюкло?
– Интересный случай… – сказал Дюкло, по привычке протирая руки пропитанным дезинфицирующим раствором носовым платком [92] . – Я бы хотел взять тело на кафедру и поработать с ним, вы не возражаете?
92
Привычка врачей, работающих с инфицированным материалом. В Африке и впрямь много разной заразы.