Брат Томас
Шрифт:
После завершающих слов аббата многие из братьев поспешили к помощникам шерифа, стоявшим под колоннами, стремясь оказать им посильную помощь.
Я заметил одного послушника, который продолжал бродить под падающим снегом. Хотя лицо закрывал капюшон, я видел, что он смотрит на меня.
Это был брат Леопольд, который только в октябре окончил курс подготовки к вступлению в орден и лишь два месяца носил рясу. Как и у многих уроженцев Среднего Запада, у него было веснушчатое лицо и обаятельная улыбка.
Из
Брат Костяшки подошел ко мне, остановился, отряхнулся, сбрасывая с рясы снег. Откидывая капюшон, шепнул: «Нет брата Тимоти».
Брат Тимоти, ведающий техническими системами аббатства и школы, не относился к тем, кто мог опоздать к Matins или сбежать из аббатства, нарушая данные им обеты. Слабину он давал только в отношении «Кит-Кэт».
— Должно быть, именно об него я чуть не споткнулся прошлой ночью на углу библиотеки. Мне нужно поговорить с полицией.
— Еще нет. Пройдись со мной, — предложил брат Костяшки. — Нам понадобится место, где нас не будет подслушивать сотня ушей.
Я посмотрел на внутренний двор. Брат Леопольд исчез.
С его открытым лицом и прямотой, свойственной уроженцам Среднего Запада, Леопольд никак не мог считаться расчетливым, хитрым, скрытным и лживым.
Однако умел появляться и исчезать с внезапностью, которая иногда напоминала мне материализующегося и дематериализующегося призрака. Вот он здесь, а теперь его уже нет. Вот его нет, а теперь он уже здесь.
Вместе с братом Костяшки я прошел каменным коридором во внутренний дворик крыла для гостей, а оттуда, открыв дубовую дверь, — в гостиную на первом этаже этого крыла.
Мы направились к камину в северном конце комнаты и, пусть огонь и не горел, сели в кресла, лицом друг к другу.
— После того как мы поговорили прошлой ночью, я обошел все кельи, — сообщил мне брат Костяшки. — Не имел на это права. Чувствовал себя соглядатаем. Но, похоже, поступил правильно.
— Вы приняли ответственное решение.
— Именно. Даже в прошлом, когда я работал на Мартинелли и не слышал голоса Бога, я иногда принимал такие решения. Скажем, если босс посылал меня к какому-то парню, чтобы я переломал ему ноги, а парень внимал голосу здравого смысла после того, как я ломал одну, вторую я оставлял целехонькой. Такие вот дела.
— Сэр, из чистого любопытства… Когда вы начали подготовку к тому, чтобы стать монахом аббатства Святого Варфоломея, сколько длилась ваша первая исповедь?
— Отец Рейнхарт говорит, два часа и десять минут, но мне показалось — полтора месяца.
— Готов спорить, что показалось.
— Так или иначе, некоторые братья оставляют двери приоткрытыми, другие нет, но ни одна не запирается. Ручным фонариком я от двери освещал каждую кровать.
— Кто-нибудь проснулся?
— Брат Джеремия страдает бессонницей. Брата Джона Энтони мучила изжога после вчерашнего обеда.
— Не следовало ему так налегать на соус «чили».
— Я сказал им, что унюхал запах дыма, вот и решил проверить, не горит ли чего.
— Вы солгали, сэр, — в шутку поддел я его.
— Не ложь усадит меня в один котел с Аль Капоне, а один шаг по скользкому склону, где я находился раньше.
И он истово перекрестился рукой, от одного вида которой по спине бежал холодок.
Братья вставали в пять утра, умывались, одевались и в 5. 40 выстраивались в главном внутреннем дворе, чтобы вместе войти в церковь на Matins и Lauds. To есть в два часа ночи все они спали, а не читали и не играли в «Гейм бой».
— Вы заходили к послушникам, проверяли их?
— Нет. Ты сказал, что брат, который лежал лицом вниз, был в черном, ты чуть не споткнулся об него.
В некоторых других монашеских орденах послушники носят такие же рясы (или очень похожие), как и монахи, но в аббатстве Святого Варфоломея рясы у послушников были серые — не черные.
— Я решил, что парень, который лежал во дворе без сознания, пришел в себя, поднялся и вернулся в кровать… или это был аббат.
— Вы проверили и аббата?
— Сынок, я не мог заглянуть в его личные апартаменты, чтобы узнать, не горит ли там чего. Он в три раза умнее меня. А кроме того, ты сказал, что парень во дворе был тяжелый, так? Ты сказал, тяжелый. А аббата Бернара нужно привязывать даже при легком ветерке.
— Фред Астер.
Брат Костяшки поморщился. Почесал перебитый нос.
— Лучше бы ты не говорил мне насчет «Чая вдвоем». Теперь, когда утром аббат обращается к нам, я только и жду, что он вот-вот начнет приплясывать.
— Когда они узнали, что брата Тимоти нет?
— Я не увидел его во дворе перед Matins. К Lauds он все еще не показался. Вот я и выскользнул из церкви, чтобы проверить его комнату. Под одеялом лежали подушки.
— Подушки?
— Прошлой ночью, в луче карманного фонарика, подушки вполне сошли за брата Тимоти.
— Зачем он это сделал? Отбоя у нас нет. Проверки, все ли на местах, тоже.
— Может, Тим этого и не делал. Кто-то другой положил подушки под одеяло, чтобы выиграть время, не дать нам понять, что Тима нет.
— Время для чего?
— Не знаю. Но если бы прошлой ночью я увидел, что его нет, то понял, что именно его ты нашел во дворе, и разбудил бы аббата.
— Он был тяжелый, все так.
— «Кит-кэтовский» живот. Если бы об исчезновении брата стало известно во время моей ночной проверки, копы приехали бы сюда гораздо раньше, до того, как навалило столько снега.