Брат Томас
Шрифт:
Встав рядом с матерью-настоятельницей, Родион Романович мрачно щурился на меня, как могильщик, который в поисках работы вышел на будущего «клиента» и теперь не сомневается, что очень скоро начнет бальзамировать мой труп.
— Да, — ответила сестра Анжела. — Как минимум двое.
— Трое, — поправила ее сестра Мириам.
— Мэм, кто-нибудь из этих троих находился в состоянии клинической смерти, а потом был возвращен к жизни полицией или медиками, как Юстина?
Сестра Мириам повернулась к матери-настоятельнице:
— Вы знаете?
Сестра Анжела покачала
— Полагаю, эти сведения есть в историях болезни.
— Сколько потребуется времени, чтобы просмотреть эти истории, мэм?
— Полчаса, сорок минут… А может, мы найдем то, что нужно, в первой из них.
— Сделайте это, сестра, и как можно быстрее. Мне нужен ребенок, который однажды умер, но может говорить.
Из них троих только сестра Мириам не знала о моем шестом чувстве.
— Дорогой, теперь и ты говоришь загадками.
Глава 42
В комнате четырнадцать Джейкоб закончил последний портрет матери и напылил на него фиксирующий состав. Тщательно заточил наждачной бумагой все карандаши и теперь смотрел на чистую страницу раскрытого альбома, лежащего на наклонной подставке.
На столе также стоял поднос с пустыми тарелками и грязными столовыми приборами.
Ни одного бодэча я в комнате не видел, хотя темная душа, которая называла себя Родионом Романовичем, стояла в дверях, с пальто на одной руке и по-прежнему в шапке-ушанке на голове. Я запретил ему переступать порог, потому что его габариты и хмурая физиономия могли напугать застенчивого молодого художника.
Если бы русский посмел войти, я бы сорвал с его головы шапку-ушанку, приставил бы к собственному заду и угрозой надушить ее эссенцией «Одд» заставил бы ретироваться. При необходимости я могу быть безжалостным.
Я сел напротив Джейкоба.
— Это опять я. Одд Томас.
В заключительной части нашей предыдущей встречи он откликался на любую мою фразу или вопрос таким молчанием, будто ушел в какое-то внутреннее убежище и не только не слышал ни единого моего слова, но и не замечал моего присутствия.
— Новый портрет твоей матери очень хорош, — я решил, что мы достаточно близко знакомы, чтобы перейти на «ты». [34] — Один из твоих лучших.
Я надеялся, что после еды он будет более разговорчивым. Но надежда оказалась ложной.
— Она, должно быть, очень гордилась твоим талантом.
Джейкоб взял из пенала один из карандашей и, держа его на изготовку, вновь перевел взгляд на пустую страницу альбома.
— С тех пор как я побывал здесь последний раз, я съел отличный сэндвич с ветчиной и хрустящий маринованный огурчик, очень хочется надеяться, что не отравленный.
34
На английском местоимения «ты» и «вы» обозначаются одним словом «you», что усложняет работу переводчику Этот разговор Томаса и Джейкоба очень доверительный, и вроде бы обращение «ты» со стороны Томаса более уместно, чем «вы», вот переводчик и определяет место этого перехода.
Между
— Потом один отвратительный тип едва не повесил меня на колокольне, мне пришлось удирать по тоннелю от жуткого чудовища, и я видел, как Элвис Пресли бежит по снегу.
На чистом листе появились первые линии, и я не понимал, что именно он рисует, потому что видел перевернутые зачатки рисунка.
В дверях Романович нетерпеливо вздохнул.
— Сестра Мириам говорит, что ты потерял мать, когда тебе было тринадцать, больше двенадцати лет тому назад.
Он рисовал корабль, как тот выглядел с большой высоты.
— Я не терял матери, в действительности ее у меня, можно сказать, и не было. Но я потерял девушку, которую любил. Она значила для меня все.
Несколько следующих линий показали, что корабль плывет по морю.
— Она была прекрасна, эта девушка, прекрасна сердцем. Добрая и уверенная в себе, нежная и решительная. Умная, умнее меня. И такая забавная.
Джейкоб поднял руку с карандашом, всмотрелся в уже нарисованное.
— Жизнь у этой девушки была тяжелой, Джейкоб, но ее храбрости хватило бы на целую армию.
Язык скрылся из виду, он прикусил нижнюю губу.
— Мы никогда не занимались любовью. Из-за того, что с ней случилось кое-что плохое, когда она была маленькой девочкой, она хотела подождать. Подождать, пока мы сможем позволить себе пожениться.
Он начал наносить штриховку на корпус корабля.
— Иногда я думал, что не смогу больше ждать, но всегда мог. Потому что она давала мне так много другого, и я получил от нее больше, чем мне могут дать тысячи других девушек. Она хотела любви с уважением, уважение было для нее таким важным, и я мог ей это дать. Я не знаю, что она во мне увидела, понимаешь? Но я мог любить и уважать ее.
Карандаш шуршал по бумаге.
— Она получила четыре пули в грудь и живот. Моя милая девушка, которая никогда никого не обижала.
Движущийся карандаш успокаивал Джейкоба. Я видел, что он черпает успокоение в творчестве.
— Я убил человека, который убил ее, Джейкоб. Если бы я добрался туда на две минуты раньше, то, возможно, убил бы его до того, как он убил ее.
Карандаш замер, потом двинулся дальше.
— Нам было суждено навеки быть вместе, моей девушке и мне. Так сказано на карточке, которую мы получили от гадалки. И мы еще будем вместе… навеки. Но здесь, теперь… это всего лишь антракт между первым и вторым действием.
Возможно, Джейкоб верит, что Бог направляет его руку и показывает ему и корабль, и точное место в океане, где звонил колокол, поэтому, когда придет его время уплыть, он это место обязательно узнает.
— Они не развеяли пепел моей девушки в море. Они дали его мне в урне. И сейчас урна эта хранится у моего друга в моем родном городе.
Под шорох карандаша Джейкоб прошептал:
— Она могла петь.
— Если голос у нее был таким же красивым, как лицо, она, должно быть, пела как ангел. Что она пела? — спросил я.