Братик
Шрифт:
Эра абсолютного безвременья. День - 0,2
Шурка…
Шур… ка…
Аллилуйя.
Ну, перестань дуться. Не смотри букой.
Мы победили. Слышишь?
Я победил!
Аллилуйя.
Эра абсолютного безвременья. День - 0,1
Ну чего ты уставился? Опять недоволен?
У меня праздник сегодня. У меня! Это ты в состоянии понять?
То, что я имею право на праздник!
А значит, здесь будут мои друзья. Всей кодлой. С девками и горючим. И я собираюсь гудеть с ними столько,
И ты, дрянь мелкая, не смей мне больше стресс усугублять!
Понял? Понял, я тебя спрашиваю? Так вот, чтобы сидел в нашей комнате тише мыши и носа не смел оттуда высовывать.
Я кричу? Да, я еще даже и не начал кричать. А вот если я закричу…
Перестань дергаться!
Убирайся.
Видеть тебя не могу.
Имею право.
ЭПОХА ТРЕТЬЯ
Провал памяти (День первый)
Реки алкоголя, моря разливанные пива, океаны водки. Редкие островки закуси, к которым густо пахнущий анашой ветер прибивает мятые остовы целлофановой обертки. Телевизор и надрывающийся двухкассетник взаимно обречены захлебнуться в общем хаосе заглушающих друг друга десятков голосов. Визгом и хохотом взрывается вызывающе крашенная команда голых ног сгрудившихся вокруг сыплющего пошлыми шутками Демыча. И все пьют. Мы еще в стадии подъема и идет старательная гонка за лидером. То есть за мной.
Плыву на волшебном корабле блаженного отупения, глупо посмеиваясь над этой жизнью.
Я хорош, словно бог.
Нет, я и есть бог. Бог этой бухающей накурившей и накурившейся толпы, расслабленной до предела и одновременно возбужденной весельем. Не вмещаясь в гостиной, гулянка кипит по всему коридору, на другом его конце густо набив кухню.
Я пью, я смеюсь. Я расслабляюсь. Внутри странно гулко и тепло, и я заливаю туда еще огня.
Алиллуйя.
Короткой судорогой, рывком удавки вспыхивает желание подраться. Яростно, безумно. Все равно с кем. Лишь бы чувствовать хруст чужой кости на костяшках своего кулака, ловить алчными губами алую густую росу. Вот он, например. Кто такой? Что здесь делает? Как посмел развалиться в кресле и щипать за зад визгливую рыжую девку? Или вот этот - чей он там друг? Шофер категории С называется. Едва не влетел с нишей единственной фурой, а теперь переключает каналы туда-сюда, как будто у себя дома.
Злоба моя так чиста, глупа и прекрасна, что я втайне рад, что собрал их сегодня всех. Можно будет подраться и бить, и бить их, просто без повода. Просто потому что они мне все уже осточертели.
– Стас, скажи тост, - кричит кто-то, и вся толпа подхватывает с ревом и гиком.
– Стас, тебя просят, - улыбается сидящий на полу у моих ног Хиппи, фамильярно касаясь рукой моего колена.
Я каменею. На что это он намекает?
Но нет, это Хиппи. Он не посмеет.
Встаю на ноги с упоением чувствуя, что да! Это оно. Уже ведет по полной программе. Возношусь духом и телом над зловонными миазмами «Портвейна», так легко и, даже можно сказать, элегантно заглушающими все остальные разнообразные ароматы прочих напитков.
– Парни, - начинаю я уверенным
Отрыжка приходит из самого застойника моей утробы. Она мощна.
Она помпезна и великолепна.
Это однозначный успех.
Сраженная аудитория через пару секунд уже валяется в коликах.
Несколько жалких плагиатчиков пытаются повторить мой гениальный номер, но как слабы и ничтожны их попытки в сравнении с моим неподражаемым номером.
Я смеюсь. У меня кружиться голова. Мне хорошо и плохо одновременно.
Как же умопомрачительно светла и чудесна глупость! Мама, роди меня дебилом.
– Стася, не надо больше пить. Стася, пожалуйста.
Огромные, злые глаза на бледном, как воск лице. Не представляю, как я услышал его сквозь весь этот гам и рев.
В дверях протиснувшись между гостями стоял Шурка.
Наверно, что-то вдруг удивительно исказилось в моем лице, но все многочисленное сборище, как по команде, затихло и напряглось. Тишина как опухоль стремительно уползла в коридор, а оттуда на кухню. Еще секунд пять были отчетливо слышны стоны и звуки совокупления из ванной, но почти сразу же стихли и они.
Я намертво впился ногтями в подлокотники кресла, в котором сидел.
Шурка. Новенькие джинсики и моя старая застиранная майка «Snickers», взъерошенные перышки волос. Ростом в лучшем случае до подмышек большинству присутствующих. Такой невообразимо прекрасный для меня, маленький, гневный. Без тапок и в носках с пароходиками над щиколоткой. Шурка стоял в дверях.
Почуяв мой взгляд - гордо вздернул голову, блеснул холодом глаз.
Мирослава…
И вдруг в накаленной тишине пушечным выстрелом прозвучал удивленный шепот чьей-то девицы:
– Бобус, а это кто?
Свита моих приближенных, знающих секрет, отчетливо напряглась, почуяла опасный момент. И только Демченко - наш спокойный непрошибаемый Демыч - решился рискнуть. Уверенным твердым голосом, так, чтобы его слышали все присутствующие, он объявил:
– Это младший брат Стаса, Шурка.
Славный Демыч. Ты помнил, как я бил тогда Миху на кухне, ты хотел все сгладить, не задеть меня. Спасибо, друг, но не надо.
Я могу сам.
Я улыбнулся. Наверное достаточно неприятно, чтобы Шурка имел право дернуться и попятиться.
– Да, но не только это, - сказал я громко и очень отчетливо.
– Он мой… - Обычно я не ругаюсь матом, но в этот момент мне хватило всего одного слова, чтобы объяснить всем присутствующим в каких именно отношениях мы с Шуриком состоим.
Кто-то нервно хихикнул, приняв все за неудачную шутку и тут же затих, поняв что обманулся.
Шурка смотрел прямо на меня, смотрел, будто не видя остальных, обвиняюще и гневно. Такой тонкий, такой маленький среди нас. И я больше не видел никого из тех, кто был в комнате, их силуэты плыли, стираясь, превращаясь в густые наслоения тумана, а между мною и им веной натянулся пульсирующий коридор багряно-красного света. Даже на расстоянии я чувствовал, как пахнет его тело, какие таинства скрывают впадинки за ушами и шея, и подмышки, и вмятинка пупка, колени и призывно глубокие ямочки в местах сочленения бедра и таза. Меня уже почти поташнивало от пленяющей сладости… этой мути.