Бремя чисел
Шрифт:
Джинкс приобрел достаточно опыта в своем деле и знает, что нельзя оставлять грузовик без присмотра. Наскоро умывшись и перекусив, он покидает станцию техобслуживания, минует стоянку и снова забирается в кабину своего железного исполина. По правде говоря, невелика трудность — провести ночь в машине. Водительская кабина сконструирована так, что ночевать в грузовике можно вполне комфортабельно. Джинкс врубает на полную мощность обогреватель, закрывает шторками заляпанные трупиками насекомых стекла и включает маленький цветной телевизор, прикрепленный в углу под самой крышей кабины. Качество изображения оказывается на удивление хорошим. Приличные телепрограммы пока не начались. Все еще идет «Вечерний Лондон». Ник слишком устал, чтобы взяться за книгу (у него с
Вечерние программы предлагают обычный набор леденящих душу криминальных новостей, обзор местных событий и всякую гламурную дребедень. Примерно в половине восьмого все сменяется шутовскими телесюжетами по случаю Дня Красного Носа. Услышав обещание «раздеть догола сто одного парня и девушку на виду у всей страны». Ник быстро переключается на Би-би-си-1. Тут Джинксу приходится выдержать натиск попурри из песен Ричарда Уилсона и Кейт Буш. Это не страшно — в Уганде ему доводилось слушать, как завывают Стивен Фрай и Джерри Холливелл. После песни «Когда жить становится трудно, надо потрудиться» в исполнении группы «Бой-зоун» он протягивает руку и выключает телевизор, однако тотчас включает его снова. Экран оживает, и перед взором Ника предстает хорошо известное ему место: Манхиса, это к северу от Мапуту. После фиаско 1969 года он какое-то время, совсем недолго, там прятался. Похоже, в Манхисе практически ничего не изменилось, за исключением того, что какая-то еще более костлявая, чем обычно, знаменитость прокладывает себе путь по пыльным улочкам и засиженному мухами рынку.
Значит, пора спать.
Ник Джинкс выключает телевизор, на одно деление уменьшает мощность обогревателя, раздевается, вырубает свет и неуклюже устраивается на откидном сиденье. Закрывает глаза.
Неудача.
Он открывает глаза.
Его тело по-прежнему напряжено до предела.
В этом нет ничего нового. Без женщины ему еще ни разу не удавалось уснуть вот так, сразу. Во всяком случае, после того, как Джинкс получил удар веслом по голове. Это произошло в тот день, когда он, семнадцатилетний парень, выбрался на берег в местечке под названием Плайя-Хирон. С усталой покорностью Ник запускает руку в штаны. Он вспоминает Манхису и тамошних девушек, вспоминает себя в те дни, когда его мускулы еще не успели заплыть жирком. Это было еще до того, как страх подцепить дурную болезнь не заставил Джинкса раз и навсегда застегнуть на брюках молнию. До того, как он облысел, до того, как сотрудничество с Саулом разрослось до нынешних масштабов. Ник вспоминает девичьи груди, кончает и закрывает глаза.
Ничего не происходит. Сон не идет.
Это от усталости, решает он. Долгий день, трудный переезд, оживленное дорожное движение. Завтра все будет гораздо проще.
Он крепко зажмуривается.
В кабине раздается какой-то звук.
Какое-то движение. Будто пробежал мелкий зверек.
Ник приподнимается на локте и вслушивается.
Ничего.
Он снова откидывается на спину.
Звук больше не повторяется.
Ему по-прежнему не удается уснуть. Рука снова тянется вниз. Член влажен и неприятен на ощупь. Однако Джинкс как-то справляется с задачей и ложится на спину, ожидая, когда вторая жидкая волна эндорфинов погрузит его в блаженный сон.
Ничего не происходит.
Позднее Ник не мог вспомнить, когда все-таки окончательно уснул. Он пробуждается от тревожных сновидений. На подушке видны следы пролитого оранжада. В кабине по-прежнему темно. Сколько сейчас времени? Неужели он все это время спал?
Ухо улавливает какой-то звук. Легкое царапанье. За ним следует глухой удар. Затем снова царапанье.
Теперь Ник знает, что именно его разбудило.
Знакомый звук возвращает его в детство, в родительский дом, к отцу, старому морскому волку по имени Дик Джинкс. К тому трагическому дню, когда он убил человека, что и вынудило его впервые пуститься в бега.
Это и есть то самое проклятие.
Хотя прошло уже много лет, проклятие живо.
Джинкс нехотя одевается, поднимает шторки и садится за руль. Затем поворачивает ключ в замке. Несколько мучительных секунд приходится ждать, когда прогреется свеча накаливания дизельного двигателя. Ему кажется, что его голову разрывает пронзительный крик. Он затыкает уши пальцами. Свет на приборной доске гаснет. Ник поворачивает ключ, и машина оживает, заглушая крысиный писк его неизбывного проклятия. Крепко сжимая руль, Ник Джинкс выводит железного монстра на шоссе А74. Сколько же ехать до Форт-Уильяма? Миль восемьдесят, самое большее — сто. Остановок он больше делать не будет.
Ник крепко нажимает ногой на педаль газа, хотя ему уже должно быть известно, что от судьбы не убежать.
Чикаго, штат Иллинойс
11 марта 2000 года, суббота, 14:30
Тысяча девятьсот девяносто девятый принес одни неприятности. В марте куда-то сгинул Джинкс, и я был вынужден ликвидировать британское направление моего проекта. Как вы понимаете, это предполагало оказание ответных любезностей кое-каким людям. Переместившись в Штаты, я понадеялся на то, что смогу реанимировать мое пришедшее в упадок агентство по трудоустройству. Однако конкуренция в этой сфере была очень жесткой, и о моих проблемах в США узнали раньше, чем я ступил на американскую землю.
Блессинг и Фами, мои «смотрящие» на севере Штатов, в начале марта 2000 года попались на крючок иммиграционной службы США, и у меня так и не получилось подобрать им замену. Я подумывал над тем, не привезти ли из Лондона Чисуло и Хэппинесс, но им надо было присматривать за дочерью, а я и без того требовал от них слишком много.
До того как мне удалось обзавестись новыми помощниками, я был вынужден сам встречать свежеприбывших — тех, кого мы уже оформили этой весной. Вроде Феликса Мутанги — именно его я и приехал встречать. Дело крайне рискованное, однако будет куда более опасно, если этот сын африканской земли начнет разгуливать в одиночку по уставленной капканами чащобе современного капиталистического Запада. Меня очень обрадовало, что документы, которыми его снабдили, не вызвали никаких подозрений. Когда я вез Мутанту в мотель, в приготовленный для него номер, то помимо радости испытал еще и облегчение, потому что, открой Феликс рот и не закрывай его пару-тройку часов, лететь ему первым же рейсом к себе на родину.
Когда я накануне оставил его в номере, Мутанга производил впечатление парня вполне здорового, однако на следующее утро, когда я заехал за ним и мы сели в машину, он расчихался. Поначалу я не придал этому значения, посчитав, что виной тому долгий и утомительный перелет. Однако чихание не прекращалось. Феликсу было лет двадцать пять; согласно медицинской карте, которую я заказал для него, здоровье у Мутанги было отменным. Но в данных обстоятельствах даже банальная простуда могла серьезно осложнить задуманное дело.
— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался я.
— Прекрасно. Просто отлично, — улыбнулся он. И, вытащив пачку «555», предложил мне закурить.
— Не знал, что ты куришь, — заметил я, отказываясь от сигареты. Впрочем, покажите мне парня его возраста, который не курит. Но мне хотелось, чтобы он задумался о нашем общем деле, а еще о том, чем все это может для него обернуться. — Вряд ли в больнице одобрят твое курение.
Улыбка Феликса была неотразимой. Он опустил стекло, чтобы сигаретный дым выходил наружу. На улице было очень холодно: если верить температурному датчику на приборной доске — почти минус восемнадцать градусов по Цельсию. Мой спутник снова чихнул, сплюнул и шумно вдохнул бензиновые пары земли обетованной. Анализы мочи и крови назначены на полдвенадцатого утра. Если те, кто составлял медицинскую справку о состоянии здоровья Феликса, отразили истинное положение вещей, то операция состоится ночью, и в понедельник самолет уже унесет его на далекую родину.