Бремя чисел
Шрифт:
— Ей ни за что не пройти такое расстояние.
— Тогда я посажу ее себе на плечи и, словно Анхис, пронесу через поля, на которых жгут старую Саулому.
Мне было двадцать пять, и я все еще вымещал на матери злость за годы, проведенные в грамматической школе.
Когда мы с Дебби приехали, отец спал в саду.
— Привет! — сказала Дебби, подходя ближе. Отец слегка приподнялся в шезлонге. Дебби такая крошечная, что ее грудь оказалась на одном уровне с его лицом.
— Ух!.. — произнес он, здороваясь не то с самой грудью, не то с ее обладательницей.
Дебби
Мать, казалось, не обращала на это ни малейшего внимания и продолжала вести светскую беседу частично сама с собой, частично с юной леди, которая рисовалась ей в воображении. По мере того как встреча продвигалась дальше, мать постепенно обретала все большую уверенность. Ей удалось втиснуть Дебби в форму, которую она придумала для нее еще до нашего приезда. Дебби же была не в силах противостоять железной логике моей матери, как больной раком не в силах противостоять лицемерным заверениям онколога. Где-то к двум часам дня мать уже вовсю щелкала фотоаппаратом, а Дебби расхаживала по саду в одном из ее старых летних платьев.
— Саул, иди к нам, давайте сфотографируемся все вместе!
Спустя пару недель мать прислала мне одно из этих фото.
Дебби стоит посреди нашего сада в цветастом летнем платье без рукавов. Она изо всех сил пытается принять беззаботный вид перед объективом. В результате одна нога на снимке получилась короче другой. Дебби смотрит куда-то вниз и в сторону, словно пытается спрятаться от окружающего мира. Оградить себя от него. Несложно вообразить, как она, шатаясь, бредет от места аварии. Это странное сочетание — коротко, почти под ноль подстриженные волосы и старое цветастое платье как минимум на два размера больше — делает ее похожей на куклу, которую выбросили из коляски.
В тот день мне было забавно видеть, как тихий эгоизм моей матери одержал-таки победу. В поезде, когда мы возвращались домой в Лондон, я счел нужным пролить на душу Дебби немного бальзама. Я сказал ей, какая она молодчина, какая добрая и терпеливая.
— Чертовы платья! — не выдержала она.
Мать предложила ей выбрать одно из них в качестве подарка. И пока мы тряслись в вагоне второго класса, Дебора вытащила этот подарок из полиэтиленового пакета.
— Ужас какой! — воскликнул я.
Дебби рассмеялась и разложила платье у себя на коленях, чтобы я мог его рассмотреть. Я демонстративно зажмурился.
— Живо убери с моих глаз долой это уродство!
— Ты поцелуешь меня, если я его надену?
Взвыв, я вырвал платье у нее из рук, опустил стекло и вышвырнул за окно.
Вот и все. Очередное доказательство того, что нет смысла травить душу, возвращаясь в родительский дом. Я до сих пор помню, как Дебби смотрела в окно на оранжевые пригороды Лондона, что обступали нас со всех сторон — от Кройдона до Клэпэма, от Уондсворта
Позднее, стоило только зайти разговору на эту тему, как она неизменно говорила о нашей «кошмарной поездке». О том «кошмарном дне».
— А ты помнишь это кошмарное платье!..
Но что бы она ни говорила впоследствии, в чем бы ни пыталась уверить себя, тот факт, что я взял ее вместе с собой к своим родителям, что-то для нее значил. И единственным доказательством того, что я брал Дебби с собой, было это злосчастное платье. Теперь же она лишилась и его.
Сейчас, много лет спустя после того эпизода, мне понятно, как я тогда ей навредил. Я дал ей повод надеяться. Я вселил в нее веру в истинность представлений о ее собственной личности, которые она внушила себе с тех самых пор, как поселилась в общине. Дебби — ниспровергательница устоев, Деб — несовершеннолетняя радикалка, Дебора — подросток-иконоборец.
На самом же деле она не была ни тем, ни другим, ни третьим. Как и большинство детей, ее обуревала тяга к приключениям, в ней била энергия, которая требовала выхода.
— Как там твой отец?
Я все еще не оставлял надежды выяснить, все еще пытался разрешить две самые главные ее тайны — отметину от раны на голове и одиночество.
— А при чем здесь он?
— Ну, хотелось бы знать, какой он.
Нет, ее выгнала из дома не его жестокость, а постоянная опека.
— Он вбил себе в голову, что мог предотвратить ту аварию, — сказала Дебби мне как-то ночью, когда мы с ней лежали в постели. — Что он должен был ее предотвратить. Отец только и делал, что пытался загладить свою вину. Это случилось, когда мне исполнилось восемь лет. И с тех самых пор он не давал мне даже шагу сделать самостоятельно…
Образ, который она создала в своем воображении — ребенок, спасающийся бегством от собственного отца, — был, по идее, мне хорошо знаком. Но в отличие от Дебби я никогда не был столь же честен и поэтому, как круглый дурак, уцепился за признание Деборы как за повод расспросить ее о том, что конкретно тогда произошло.
— Оставь меня в покое, — огрызнулась она.
Ей нравилось чувствовать себя независимой. Для Дебби одиночество и независимость были одним и тем же, что чертовски осложняло наши отношения. Мне оставалось лишь выбирать одно из двух: или и дальше раздувать эту самоуверенность, или же не оставить от нее камня на камне. Или — или. Середины не существовало. Потому что тот, кто не с Дебби, тот против нее.
Вы не поверите, но ей оказывали сопротивление даже домашние вещи. Например, Дебора заявила однажды, что нет смысла так часто удалять из пылесоса пыль. В результате тот вспыхнул ярким пламенем прямо у нее в руках. Здесь нужно лишь блюдце воды, сказала она, берясь за скороварку. И что же? Потребовался целый день, чтобы окончательно выветрился запах сгоревших бобов.
Она была из породы тех, кто никогда не следует ни правилам, ни рецептам, уверяя, что нет ничего проще, чем приготовить макароны или там овощи. Как-то раз она решила угостить меня цветной капустой с сыром, но, не посмотрев, открыла не тот ящик в буфете и в конечном итоге вместо муки добавила в свой кулинарный шедевр крахмала.