Бриллиант
Шрифт:
— Да, сэр.
Гил Гарретт, лучший друг Оуэна, если только сторожевая собака может быть лучшим другом, занимал должность президента «Пантер отомобайл компани». Оба заключили немало сделок вместе, провели немало дел, и оба знали с первого дня, что будущее «Пантер» весьма проблематично. Поэтому иногда говорили часами. Сегодня был четыреста семьдесят пятый день владения, и совещания шли полным ходом.
— И закройте дверь.
— Да, сэр.
Я вернулась за стол, развернула конфету и впилась в нее зубами. Ощущая, как сахар медленно растворяется на языке, я невольно гадала, каким образом ему удалось так быстро ее успокоить.
Глава 8
— Дайте мне последние цифры, Бертрам, — велел Оуэн, как только блестящий новый лимузин «бентли», обошедшийся компании в двести шестьдесят пять тысяч долларов, отчалил от тротуара у нашей штаб-квартиры на Сент-Джеймс-сквер.
Мы отправились в путь точно по расписанию. Я сидела на заднем сиденье рядом с Оуэном. Бертрам Тейлор, наш шумно разрекламированный и недавно назначенный президент, пристроился боком на откидном сиденье с пачкой документов на коленях.
— Сколько раз повторять тебе, Майкл! Закрой чертово окно! — заорал Оуэн на водителя и телохранителя, мускулистого громилу, возившего его несколько лет и выглядевшего совершенно неестественно в строгой черной ливрее. Я совершенно уверена, что он звался просто Мики, пока Оуэн не купил «Баллантайн и К°» и не навел заодно некоторый лоск и на него.
От Майкла у меня мурашки по коже. Мы с Бертрамом быстро переглянулись и отвели взгляды. Грубость Оуэна была унижающей и совершенно излишней.
— Простите, босс, — промямлил Майкл.
Перегородка бесшумно поднялась, как раз в тот момент, когда мы свернули на Пиккадилли и пролетели сквозь мелкую туманную морось мимо отеля «Ритц» и вдоль Грин-парка.
— Я снизил цифры, как мог, возможно, даже больше, чем следовало бы, и думаю, наше предложение вполне конкурентоспособно, — объявил Бертрам.
Бертрам Тейлор был одним из лучших (если не самым лучшим) мировых экспертов — оценщиков мебели. Его гладко прилизанные, разделенные пробором седеющие волосы и ярко-голубые глаза придавали ему жизнерадостный, мальчишеский, почти неотразимый вид, особенно когда он вел аукцион и волосы падали на лоб, а глаза сверкали вызовом и безрассудством. Он бегло говорил на шести языках, талантливо вел аукционы, умело лавируя между разгоряченными, повышавшими ставки клиентами. Мог выжать их досуха, поднимая температуру соперничества в зале до головокружительных высот и заставляя покупателей ерзать в креслах. Он обладал способностью превратить грехи зависти, жадности и жажды обладания в довольно привлекательные, даже желанные добродетели.
Происхождение Бертрама (он был из весьма известной семьи и обучался в Итоне и Оксфорде), как и объем полученных знаний, позволило не только проникнуться несгибаемой уверенностью в себе и собственных способностях, но получить беспрецедентно полный доступ к потенциальным клиентам. Его отношение к новому шефу было скорее товарищеским, чем услужливым. Он мог сделать для Брейса куда больше, чем Брейс — для него, и оба это знали. Поставить имя Бертрама как президента и главного аукциониста на всех документах было первым и мастерским ходом Оуэна и одновременно публичным объявлением того факта, что он не только взялся за дело всерьез, но и заверил общество в абсолютной
Оуэн сманил его из «Кристиз», предложив двойное жалованье и большой процент с каждого аукциона. Сослуживцы были потрясены, когда Бертрам сбежал с надежного флагманского корабля и перешел к пиратам. Но его, как и меня, притягивал несомненный успех Брейса в других отраслях, не говоря уже о прочих доблестях. Оуэн был бесстрашен, риск заменял ему завтрак, обед и ужин. Всем в бизнесе, как приятелям, так и скептикам, не терпелось увидеть, как он справится с этим: воскресит «Баллантайн» и приведет в высшую лигу. В мире аукционов это считалось шансом, который подворачивается однажды в жизни. Да и то если хватит отваги.
Они с Бертрамом начали сокращать комиссионные продавцов, что повергло другие дома в еще большее волнение. Риск был совершенно непонятным, абсолютно безрассудным, а возможность, что такая стратегия сработает, была минимальной и беззастенчиво высмеивалась.
«Лучший способ разориться, — высказался безымянный менеджер на страницах газеты. — Мы желаем мистеру Брейсу успеха, которого он всячески заслуживает».
Автор другой статьи сомневался в честности Оуэна. Последнего это ничуть не задевало.
— Их проблема, — ворчал он. — Такие, как они, не знают значения слова «честность». Моя ответственность — это банковский счет «Брейс интернешнл» и счастливые акционеры. В таком порядке.
До чего же жесткая и хладнокровная позиция! Особенно когда на банковском счете сплошные нули, а несчастные акционеры ни о чем не подозревают! Все равно что работать на дьявола!
Трюк, необходимый для того, чтобы поставить на рельсы «Баллантайн», заключался в следующем: не только продавать вещи по запредельным ценам, для чего мы нуждались в клиентах, желающих продать истинные раритеты, жемчужины в своем роде, такие, за которыми гоняются все фирмы-конкуренты, но и мухлевать с комиссионными продавцов и покупателей: чуточку убавлять там, чуточку прибавлять здесь, — именно таким образом дом и зарабатывал деньги.
Комиссионные аукционных фирм берутся по весьма сложной формуле со скользящей шкалой, но доброе старое правило большого пальца гласит, что комиссия продавца, то есть сумма, которая платится фирме за продажу собственности, составляет десять процентов, тогда как комиссионные покупателя, то есть сумма, выплачиваемая фирме человеком, покупающим вещь, составляет семнадцать процентов. Итак, если аукционисты продали серебряный чайный сервиз вашей тетушки Мэри за сто долларов, вы получите девяносто: сто долларов минус десять процентов. А если вы — тот, кто купил сервиз тетушки Мэри за сто долларов, значит, заплатите сто семнадцать. Сто долларов плюс семнадцать процентов. Таким образом, в общей сложности фирма получает двадцать семь долларов. Вполне солидная цифра в двадцать семь процентов.
— Карстерз-Мэнор — это золотая жила, — продолжал Бертрам. — Вот еще одна партия снимков.
Он вынул из портфеля толстый пакет.
— Качество не слишком хорошее, во всем доме маловато света, но взгляните на инкрустации и лак этого буфета семнадцатого века. Мне редко доводилось видеть такую тонкую работу. И состояние просто идеальное.
Оуэн надел очки и, тщательно изучив снимок, присвистнул.
— Миленький, — протянул он с таким видом, словно восхищался проходившей мимо девушкой.