Бронепароходы
Шрифт:
От «Суворова» Иван Диодорович двинулся по дамбе обратно в сторону своего буксира и присел на ржавый адмиралтейский якорь, косо торчавший из песка. По камскому стрежню рассыпалась лунная рябь. Кама казалась дикой и первобытной, потому что на всём протяжении створа в эту большевистскую навигацию не поставили ни единого бакена. Нерехтин думал о Якутове. Митя всегда стремился жить в общем движении времени, держаться на гребне — и не удержался. Потому что волны переменчивы, а неизменно только течение.
…Когда Иван Диодорович поднялся на буксир, вся команда ждала его на длинной корме. Речники развалились на палубе где попало, курили, дремали.
— Ты куда сгинул? — закричал Гришка. — Пора машину заводить!
Нерехтин
— Заводи, — разрешил Прокофьеву Нерехтин.
— Нижняя команда — за мной! — сразу распорядился Прокофьев.
Вслед за Прокофьевым помощники машиниста, кочегары и маслёнщик направились к дверке, за которой находился трап в машинное отделение. Вскоре в недрах парохода раздалось глухое звяканье задвижек-клинкетов на трубопроводах, скрежет топочного люка и сопение помпы при подаче топлива.
Иван Диодорович ещё раз оглядел людей на корме буксира.
— Одумайтесь, ребята, пока не поздно, — сказал он. — «Суворову» деваться некуда, а мы-то дома. Большевики не спустят непокорства. Они на каждую пристань телеграфируют, и нас везде с пулемётами встречать будут.
— Чай не станут они по людям стрелять! — возмутился Челубеев.
— Станут, — заверил Нерехтин.
— Не сей панику, дядь Вань! — обиженно крикнул Гришка Коногоров.
Внезапно за кормой брякнула сходня. На буксир влез Федька Подшивин, матрос из новеньких. Вместе с матросами «Суворова» и других мятежных судов он ходил на захват барж и стрелковой ячейки возле наплавного моста.
— Ну что, взяли красных? — вскинулся к нему Гришка.
— А некого брать! — по-детски рассмеялся Федька. — Драпанули красные! Ячейка пустая, а на баржах токо по сторожу! Расписку от нас ждали! Умора!
— Дурачок ты! — разъярился Иван Диодорович. — С бакинцами не знаком!
Наливные нобелевские баржи с мазутом пригнали с Каспия — с местными шкиперами. Подпольщики Баку, устраивая экспроприацию — «экс», обычно выдавали ограбленным расписку. Разных подпольщиков было много: эсеры, большевики, мусаватисты, дашнаки. Чтобы жандармы не карали тех, кто не виноват, и не ссорили подпольщиков между собой, грабители всегда называли себя. Если сейчас большевики убрали с барж мадьярскую охрану, а бакинские шкиперы по привычке ждут расписку за «экс», значит, красные уже знают о мятеже. И обязательно что-нибудь предпримут. Красные упрямы и жестоки.
— Ребята, худой признак — что никого нет! — убеждённо заявил Иван Диодорович. — Добром прошу — не надо мятежа!
Гришка Коногоров покровительственно обнял Нерехтина:
— Не трусь, дядя Ваня! Пойми: старый ты уже! Теперь наше время! Воля!
Нерехтин раздражённо освободился от объятия.
— Убьют кого, Гришка, — на твоих руках кровь!
Высокие рубки и трубы пароходов в затоне окрасило мягким светом зари.
16
Катя проснулась от упругого толчка — это пароход стукнулся привальным брусом своего борта в кранцы пристани. Каюта была погружена в розовую и голубую утреннюю тень. Снаружи слышались голоса матросов и плеск воды. Из глубины парохода доносился тихий шум машины, работающей на малом ходу. Катя поднялась с постели и посмотрела в окно: «Фельдмаршал Суворов» причалил — но не к пристани, а к длинной, плоской и ржавой железной барже с большими люками, густо заляпанными мазутом, и цистерной-мерником.
Катя умылась под краном с бронзовым барашком и расчесала волосы. Она не выспалась, однако чувствовала себя бодрее, чем ночью. Почистив одежду мокрой платяной щёткой, Катя направилась на прогулочную веранду.
«Суворов» ещё не покинул затон — стоял у баржи на бункеровке, то есть закачивал топливо. Над баржей и лайнером
— Илья Никитич, мне нужен матрос, — вежливо объяснял Костя. — Человек лежит в лазарете без сознания. Я ведь не донесу его один.
— Извините, господин… э-э…
— Константин Строльман, — подсказал Костя.
— …господин Строльман, но сейчас обстоятельства исключительные, — так же вежливо ответил помощник. — Судно может отвалить в любой момент. Капитан не желает рисковать членами команды или ожидать опоздавших.
— Уверяю вас, у меня вопрос жизни и смерти!
Первый помощник молча коснулся двумя пальцами козырька фуражки.
В такое яркое утро гибель отца показалась Кате ещё более невероятной, чем вчера. Катя не соглашалась с ней, Кате хотелось противоречить всему.
— Я помогу вам, Костя, — заявила она. — Не беспокойтесь, я сильная!
— Не советую, барышня, — предостерёг её первый помощник. — Впрочем, как вам угодно. За минуту до отвала мы дадим гудок. Поторапливайтесь.
С парохода Катя и Костя перебрались на баржу, с баржи — на пирс, потом на берег. На верхотуру вела деревянная лестница.
— Нести обратно придётся по съезду, — предупредил Костя. — Это дольше.
— И кто же ваш таинственный больной? — полюбопытствовала Катя.
— Не больной, а раненый, — нехотя сказал Костя. — Я не вправе открыться, Катерина Дмитриевна, однако не могу утаить, что его и спасал ваш отец.
— Отец?! — обомлела Катя. — Он ничего мне не говорил!
— Я не вправе судить о ваших взаимоотношениях. Могу сообщить лишь то, что я обязался сопровождать этого офицера в Самару. Ради него Дмитрий Платонович и устроил мне с сестрой место на пароходе.
Катя никак не ожидала, что у отца были столь важные секреты от неё, и она почувствовала себя обманутой. Мог ли отец обманывать — даже из лучших побуждений?.. А почему бы и нет? Отец всегда жил своими делами и своей жизнью, в которой она, Катя, участия не принимала. И в целом… Отец ведь бросил жену с ребёнком… и со второй женой судьбу не соединил…
Наверху Катя увидела домики небольшого посёлка речников. Костя уверенно пошагал к самому длинному дому, огороженному штакетником.
В тесной палате лазарета стояли две кушетки. На одной лежал офицер, за которым явился Костя, а на другой храпел фельдшер.
Костя выругался:
— Мерзавец! Я вручил ему деньги на медикаменты, а он всё пропил!
А Катя замерла над офицером. Она сразу его узнала.
Она встретила его пять лет назад на пароходе, когда возвращалась от мамы в Англию. Пароход шёл из Биаррица в Борнмут. Пассажиры шептались, заметив на борту главного претендента на российский престол — Великого князя Михаила Александровича, изгнанного из страны за морганатический брак с княгиней Брасовой. Опальные супруги жили в замке Небворт под Лондоном. И в русских домах Канна, и даже в строгой «Шерборн скул гёлс» все девушки обсуждали дерзкий и красивый поступок Великого князя, который пожертвовал своим положением ради любви. И Кате было отчаянно интересно посмотреть на Великого князя. Она подкараулила Михаила на прогулочной палубе. Великий князь сидел в шезлонге, курил папиросу с мундштуком и, щурясь, задумчиво смотрел на волны Биская. Лицо у него было очень приятное — доброе и с достоинством. И сейчас Катя вновь увидела этого человека — в глубине России, на Каме, в каморке лазарета… Великий князь был без сознания: фельдшер сорвался в запой, и больной впал в беспамятство.