Бронепароходы
Шрифт:
И Катя мгновенно поняла поведение отца — и его молчание о Михаиле, и самоубийство. Чекисты разыскивали недобитого Великого князя, а выстрелом в себя отец защищал и Михаила, и всех, кто был связан с ним, — в том числе и свою дочь. Понимание словно распороло душу, как нож распарывает живот.
А издалека, из затона, донёсся тревожный гудок «Суворова».
— Мы же не успеем дотащить! — заволновался Костя.
Кате не понравилось его беспокойство.
— Надо постараться, — холодно ответила Катя. — Или останемся с ним.
— Я не могу! — Костя недовольно дёрнул
Катя ощутила в себе странную решимость. Её же никто нигде не ждёт. В «Шерборн скул гёлс» она получила навыки сестры милосердия. Она сумеет выходить Великого князя. Может, это станет искуплением вины за недавние дурные мысли об отце. А может, ревностью и местью отцу: он ей не доверился, не счёл её взрослой и готовой к жизни, однако его дело завершит именно она.
— Бегите на пароход, Костя, — сказала Катя. — Я сама позабочусь о князе.
Костя даже не заметил, что Катя узнала Михаила.
— Надеюсь, вы не принимаете меня за труса? — В голосе Кости прозвучал вызов. — Борьба с большевизмом важнее, чем спасение одного человека!
— Бегите, — спокойно повторила Катя.
Костя помедлил, внимательно глядя на неё. Он не испытывал неловкости, ведь понятно, что его место — в строю бойцов, а князь — обуза. Но понимает ли это Катя? Катя ответила твёрдым взглядом. Кажется, да — она понимает. Костя повернулся и выскочил из лазарета. Катя подошла к окошку и отодвинула занавеску. Костя, как ему и велели, бежал к лестнице на берег. Двор опустел.
Катя всё стояла у окна, ожидая неведомо чего, а потом вдруг услышала голоса и завывание автомобильного мотора. Мимо штакетника, покачиваясь, проехал клёпаный броневик «Остин» с несуразно большой башней и хищно прищуренными бойницами. За броневиком быстро шли красногвардейцы.
17
Большевики не успели перегородить горло затона плашкоутным мостом, да это и не помогло бы. Махина «Фельдмаршала Суворова» — длинная, белая, сложно устроенная, — двигалась к выходу прямо и точно, с неуклонностью природной силы. Грозно дымили две чёрных трубы с красными полосками. На полукруглом «сиянии» перекрещивались торговые флаги погибшей империи, яростно вращались гребные колёса, и под широкими обносами клокотала пена.
Броневик, такой маленький в сравнении с лайнером, торчал на съезде и лаял как бульдог — бил из пулемёта: его башенка медленно поворачивалась вслед за судном. Вокруг рассыпались красногвардейцы и тоже гвоздили по «Суворову» из винтовок. Пули дырявили белые стены надстройки, летела щепа; будто взбесившись, на прогулочной галерее прыгали и кувыркались плетёные кресла; бешено полыхая на солнце, лопались оконные стёкла.
Нижняя команда укрывалась от пуль за машиной и котлом. Матросы лежали на полу в кубрике, в трюме на решётках стлани; с матросами был и Костя Строльман. Пароход казался пустым, только в рубке у штурвала стоял капитан Аристарх Павлович — красногвардейцы видели его с берега. Белое плечо кителя у капитана было окрашено кровью. Первый помощник сидел в углу рубки
Вслед за «Суворовым» как за вожаком примерялись ускользнуть и другие пароходы — два пассажирских гиганта и пять буксиров. Огонь из броневика охладил мятежников, и они испуганно сворачивали с кильватера флагмана, беспорядочно выруливая по затону. Но Гришка Коногоров выдерживал курс.
Гришка сжимал рукояти штурвала, а Иван Диодорович за спиной у него в бинокль смотрел совсем в другую сторону — на реку за тополями дамбы. Там, на реке, дымил трубой ещё один буксир. Нерехтин сразу опознал его: это «Медведь» из Королёвского затона. Иван Диодорович давно водил дружбу с капитаном «Медведя», у которого и фамилия была подходящая — Михайлов.
— Гришка, твоей затее конец, — сказал Нерехтин. — «Медведь» идёт.
— Ну и хрена ли? — сквозь зубы огрызнулся Гришка.
— Михайлов за большевиков. На буксире — красные.
— «Суворов» же не сдрейфил.
Иван Диодорович тоже не трусил. Его злила очевидная глупость мятежа. Он слишком долго командовал сам, чтобы сейчас вытерпеть дурь от неуча.
— «Суворов» шарашит двадцать две версты. Мы — семнадцать. «Медведь» — на версту больше. Нас он догонит, а «Суворова» — нет.
Правь к берегу!
«Суворов» мог выдать и большую скорость. Как-то раз нижегородский губернатор отчаянно спешил в Казань, и господин Тегерстедт, тогда — капитан «Суворова», разогнал пароход до двадцати пяти вёрст. Его дымовые трубы раскалились, и матросы поливали их водой, а волна от парохода выбрасывала на берег рыбачьи лодки.
Тот рекорд «Суворова» никому не удалось превзойти.
— Да всё, дядь Вань, получится! — с тупым упрямством ответил Гришка.
Нерехтин, обозлившись, перекинул рукоятку машинного телеграфа на положение «стоп». Телеграф жалобно звякнул.
— Ты чего? — изумился Гришка, сдвигая рукоятку на «малый вперёд».
Тогда Нерехтин выдернул деревянную пробку из жерла старомодной переговорной трубы и закричал в трюм:
— Прокофьев, глуши машину!
— Эй!.. — гневно завопил в ответ Гришка.
Нерехтин с силой оттолкнул его в сторону и повернул штурвал.
Гришка всё понял и рванулся обратно, но Иван Диодорович обхватил его, не подпуская к управлению. Они сцепились и оба повалились. Гришка бился и лягался, выдираясь, а Нерехтин держал его за форменку. Гришка орал:
— Сука ты, дядя Ваня!.. Гнида!..
Он ударил Нерехтина в скулу, но Нерехтин не разжал рук. Гришка ударил снова, потом снова. Они ворочались в рубке на полу, хрипели от ненависти, колотили локтями и пятками в настил, в стенки и в стойку парового штурвала, выбили дверку, а буксир плавно отклонялся от выхода из затона и нацеливался носом на берег. Машина ещё работала — её невозможно было остановить мгновенно, но клапаны уже истошно свистели сброшенным паром.
— Бе… беги… с борта! — под ударами в лицо выдохнул Гришке Нерехтин.