Бронепароходы
Шрифт:
Мягкая дорога тянулась через елово-осиновые перелески и крестьянские выгоны, огороженные жердями. Сарапул начался порожними сеновалами, щелястыми овинами, приземистыми избами и штабелями брёвен. По широким деревенским улицам окраины шли бабы с коромыслами, на пустырях детишки пасли коз, в пыли кувыркались куры, сквозь заборы лаяли собаки.
Впереди появился всадник — паренёк в синей косоворотке. Он поравнялся с шарабаном, увидел моряков, сразу осадил лошадь и развернулся.
— Товарищи балтийцы! — крикнул он. — Я военком Ваня Седельников!
—
— Да у нас тут всё вразнос… Извозчик, к Стахееву правь!
Сарапул — городок ладный и живший в достатке — сейчас был расхлёстан революцией и завален мусором. Витрины магазинов и окна первых этажей были выбиты или заколочены. Всюду сновали красноармейцы. На Соборной площади жутко чернели сожжённые торговые ряды и чей-то особняк.
Возле арки в кирпичной ограде юный военком Седельников спрыгнул с лошади и растолкал створки ворот. Шарабан свернул во двор.
— Речком у нас тут, — пояснил Седельников. — Купец наш Стахеев поднял бунт и угнал буксир, а мы его хоромину реквизировали.
По-хозяйски сойдя с шарабана, Маркин подал руку Ларисе — и уловил восхищённый взгляд Седельникова. Ясное дело, Лялька — что твоя царица.
— Не оступись, Михаловна, — сказал Маркин Ляле и через плечо бросил парнишке: — У речняков, Ваньша, заместо речкомов теперь стали рупводы.
Маркин намеренно говорил «речняки» — так звучало пренебрежительнее.
Анфиладу безлюдных комнат сквозь голые окна наискосок пронзало солнце. Обыватели и солдаты разграбили дом: ободрали шторы, растащили посуду, бельё и стулья, выпотрошили шкафы, кое-где вскрыли паркет.
— Делать-то речкому нечего, — виновато сказал Седельников. — Пароходы на приколе, где кто от команды остался — пьют. Ни лоцманов, ни капитанов.
Утёмин поднял брошенную книгу, вырвал страницу и начал скручивать «козью ножку». Волька Вишневский весело рассматривал чёрную чугунную скульптуру императрицы Екатерины, стоящую в углу на чугунной колонне.
— Славный балласт, братишки, — сказал он, шлёпнув Екатерину по заду.
— Из управы я сюда перевёз лоции и архивы судоходной дистанции, чтобы при деле состоять, — продолжил Седельников. — Нас, большевиков, в Сарапуле всего-то меньше сотни, да и тех Красная армия от власти отстранила.
— Показывай, где нефтекараван могли спрятать, — распорядился Маркин.
Караван ускользнул из Самары, когда туда нагрянули белочехи, и пошёл в Пермь, но по пути внезапно исчез. Потом до Нижнего доползли слухи, что нефтебаржи захвачены сарапульским пароходчиком Стахеевым. Возвращение беглой «Межени» Маркин хотел совместить с освобождением каравана.
— Пойдёмте в кабинетную, — сказал Седельников. — Лоции там.
В кабинете хозяина — разорённом, как и весь дом, — растопырился массивный письменный стол с вывернутыми ящиками. На столешнице, покрытой зелёным сукном, Седельников разложил лоцманские карты.
— Баржи, я думаю, в Дербешке, это стахеевский затон пониже устья Белой. — Седельников прижал карту. — В Челнах,
Ляля подошла к стене, на которой в рамке висела большая фотография. Красивая дама в длинном платье и шляпке сидела в кресле, а за ней стояли, видимо, сын и муж: важный мужчина во фраке и мальчик в матросской форме.
— Вот этот белобандит, да? — Ляля постучала пальцем по мужчине.
Седельников близоруко прищурился на фотографию.
— Нет, не он. Этот уже помер. А буксир увёл, который младший.
03
Вольские пароходы швартовались к другим пароходам, стоящим возле дебаркадеров самарских пристаней, — какой где пристроился. Хамзат Мамедов перебрался на берег, на улицу, огляделся и махнул рукой извозчику.
— На Щепновку, друг, — сказал он, влезая в рессорную коляску.
Мамедов казался грузным, как матёрый медведь, но, подобно медведю, двигался неспешно и ловко. Мясистое лицо его обросло чёрно-седой щетиной. Толстый нос делал Мамедова похожим на безобидного деревенского увальня, однако тёмный взгляд персидских глаз давил с какой-то непреклонной силой.
Коляска катилась по Набережной улице вдоль Волги мимо причалов, купален, плотомоен, штабелей брёвен, рыбных садков, лодок и складов. Навстречу попадались ландо с дамами под зонтиками, офицеры, мальчишки-лоточники, чиновники с семействами на моционе и провинциальные щёголи — будто не было никакой революции и большевистского простонародья.
Нобелевский городок располагался на стрелке реки Самары, на месте бывшей деревни Щепновки. Мамедов издалека увидел огромные клёпаные цилиндры резервуаров, выкрашенные в белый цвет, и кирпичную башенку водокачки. Городок был обнесён аккуратной деревянной оградой. Мамедов смотрел с ясным чувством правильности того, что здесь сделано.
Карл Петрович Нюстрём, управляющий Самарским отделением, принял гостя в своём просторном кабинете с готическими часами.
— Мы здесь отрезаны от новостей компании, — сказал он, усаживаясь в кресло. — Что происходит в Баку? Нефтепромыслы национализированы?
— Да, любэзный, — усмехнулся Мамедов. — Там совсэм плохо. Деватсот скважин с дэбетом, а большевики нычего нэ могут взять. Рабочие на мытингах. Пэрегонные заводы стоят. Пароходы стоят. Нэфт сначала слывали в ямы, потом нэкуда стало, льют в морэ.
А вас, я вижу, нацьонализация пощадыла?
— Повезло, — подтвердил Нюстрём. — Ленин подписал декрет двадцать пятого мая, а пятого июня совдеповцы уже бежали из Самары от чехословаков. Словом, не успели ничего у нас растащить или разрушить.
— И как под учредыловцами жить, Карл Пэтрович?
— Отношения у нас нейтральные. КОМУЧ признаёт частную собственность. Но проблема, Хамзат Хадиевич, в другом. КОМУЧ сам занимается вопросами сбыта, а это для коммерции неприемлемо.
Мамедов поворочался, устраиваясь в кресле удобнее.