Бронепароходы
Шрифт:
Федя вздрогнул от окрика часового с дебаркадера:
— Фёдор, эй, тебя тут спрашивают!
— Пропусти на борт! — крикнул в ответ Федя.
Трап заскрипел под неспешными шагами немолодого человека, и Федя обомлел: на мостик поднялся Иван Диодорыч Нерехтин, капитан «Лёвшина» — вражеского парохода! Федя быстро вскочил: вся Кама уважала Диодорыча.
— А где Дорофей? — огляделся Нерехтин.
Федя сдёрнул картуз с лоцманским значком.
— Я здесь заместо капитана… — робко сказал он. — А Дорофей Петрович… Он… Убили Дорофея Петровича.
Нерехтин,
— Ну, в том бою, когда мы с вами и с «Медведем» сражались… — Феде неловко было напоминать Нерехтину о былой схватке. — Дорофей Петрович забунтовал. Не захотел, чтобы мы из пушки стреляли по «Медведю»… Его скрутили. В баржу бросили, где пленные. Арестанты его там и удавили.
— Вот оно как… — тяжело произнёс Нерехтин.
Федя помялся и виновато сообщил:
— А вам нельзя сюда. У нас же с вами война, Иван Диодорыч.
— Откуда знаешь меня? — буркнул Нерехтин.
— Кто ж вас на Каме не знает? Я — лоцман, звать Фёдор, из Панафидиных.
Помрачневшие, застывшие глаза Нерехтина словно бы немного ожили.
— Панафидины, которые в Николо-Берёзовке?
— Угу, — кивнул Федя. — Финоген — дедушка мой, а Василий — батюшка.
— Почтенные люди, приятельствовал я с твоим отцом… Присяду, устал.
Иван Диодорович опустился на пожарный рундук и постучал ладонью рядом с собой, приглашая Федю.
— Буксир в пяти верстах отсюда к берегу приткнул и пешком припёрся. Думал с Дорофеем потолковать… Вопрос у меня к нему был деликатный…
— Может, я пособлю? — с готовностью предложил Федя.
— Ну, может, пособишь… — неуверенно пожал плечами Иван Диодорович, поколебался и продолжил: — Словом, я веду баржу к нобелевскому промыслу на Бельском устье. Задание мирное — людей доставить. Ижевскому бунту от того никакого вреда не будет. Я рассчитывал попросить Дорофея украдочкой пропустить меня мимо дозора, ведь Стешка-то его нынче на «Лёвшине» в матросах… Однако ж Дорофея больше нет… А ты меня пропустишь, Фёдор? Федя похолодел.
— Это измена, — осторожно заметил он. — За такое расстреливают.
Нерехтин хмыкнул с горькой насмешкой, точно расстрел был не самой суровой расплатой, и неожиданно поинтересовался:
— А ты почему за рябинников?
— Да я не за них, — смутился Федя, — я не по своей воле… Никита Зыбалов, командир на «Русле», образ Николы Якорника забрал. А мы, Панафидины, при этом образе испокон живём… Он покровитель наш. Как отдать?
— Да, Якорник — образ драгоценный, — согласился Нерехтин. — Но ведь он для всех, а не только для твоего буксира. Возьми икону и сбеги.
Федя замотал головой:
— Нет! Никола судно защищает! Я образ унесу — а вы «Русло» потопите.
— Тебе-то что? Ты фронтовикам не брат.
Федя словно поскользнулся в своих мыслях. И вправду, а емуто что?
— Пароходы топить нельзя, — тщательно взвешивая слова, сказал он. — Мы, лоцманы, для сбережения судов созданы. Хоть одно судно, да сберегу.
— Сбереги уж и моё.
Иван
— Вы же за комиссаров… — страдальчески сморщился Федя.
— Я за свой пароход.
Федя не ответил, только покраснел, — но в этом и был его ответ.
— Ну, как сам рассудишь… — Иван Диодорович хлопнул ладонями по коленям и грузно поднялся. — Боишься — и бог с тобой. Я ведь не тебя искал, а Дорофея. Надеялся, что он Стешку пожалеет… Дорофей, конечно, мужик был безалаберный, но не юнец.
Федя мгновенно понял, что сейчас Нерехтин уйдёт — и больше никогда уже не заговорит с ним как с человеком своего дела, разве что поздоровается при встрече. А судоходство держалось на людях вроде капитана Нерехтина… Да что там судоходство — на них опиралась сама жизнь! И сейчас он был прав, Иван-то Диодорыч. Он не устрашился и пришёл прямо в логово врага, чтобы попросить об одолжении, а вот Федя… Нет, Федя не смалодушничал — просто всегда искренне полагал, что вера должна спасать, а не ввергать в опасность! Вера — она же как лоцманская наука!..
— Иван Диодорыч, погодите! — подскочил Федя. — Что я за дурак-то?!..
Нерехтин нехотя оглянулся.
— Простите за недомыслие!.. — Федя едва не плакал. — Пойдёмте в каюту ко мне, я вам на листочке ходовые в островах начерчу! Укажу, где караулить буду и как «Лёвшину» мимо «Русла» проскользнуть! И нобелевскую пристань на Бельском устье тоже обозначу, я ведь всё знаю! Пойдёмте!
05
— Повезло тебе с погодой, капитан, — хмыкнул матрос Бубнов.
Он словно признавал хитрую уловку своего противника.
Ночь выдалась безлунная — глухая и мутная. Казалось, что над тёмным плёсом плывут, шевелясь, какие-то длинные области полной черноты. Мелкий дождик будто завис в воздухе: влажное пространство впитывало все звуки.
Бубнов командовал и десантным отрядом из балтийцев, и рейдом в целом. Краснофлотцы размещались в трюме баржи, на палубе которой, расчаленный тросами, топорщил крылья самолётик «Ньюпор» — биплан с поплавками. С кормы баржи сейчас сбросили лоты — шипастые чугунные болванки на цепях, чтобы они, волочась по дну, тормозили баржу, не позволяя ей нагонять свой буксир. Иван Диодорович вёл судно с самой малой скоростью: чует руль — и достаточно. Вытянутым крамболом пароход осторожно прощупывал тьму перед носом, как слепец — тросточкой. Впереди лежали Частые острова.
Огни на «Лёвшине» были погашены, говорить на палубе разрешалось только шёпотом, и даже приказы в машину Нерехтин отдавал вполголоса: во время своего нелепого бунта матросы сломали машинный телеграф, починить его не получилось, и Нерехтин по старинке пользовался переговорной трубой.
— Саныч, пар трави без свиста, — наклоняясь над раструбом, негромко скомандовал Иван Диодорович и, распрямившись, глянул на штурвального: — Дудкин, на осьмушку лево руля подай. Ходовую-т о различаешь?
— Ни шиша, дядя Ваня…