Бронепароходы
Шрифт:
— Говори яснее! Я не боюсь!
— Во флотилии не должно быть пересудов о жене командира. Пожалуйста, попроси матушку не упоминать Колю Маркина.
Ляля фыркнула.
— Не беспокойся о своём реноме, — свысока заверила она.
Гордо выпрямившись, она повернулась и пошла прочь с мостика — однако душу её согревало злорадное удовлетворение. Ляля поняла, в чём она сильнее командира флотилии и члена Реввоенсовета Восточного фронта.
03
Бронепароход «Царицын»
Далёкий «Милютин» на излучине створа превратился в тёмную чёрточку. «Ваня», разворачиваясь, приближался к «Царицыну» очень осторожно, чтобы самому не сесть на мель. Маркин не умел управлять судном, потому возле капитана Осейчука предпочитал помалкивать. Носовое орудие «Вани» ещё бесполезно бабахало по врагу, достреливая снаряды, — не тащить же такую тяжесть обратно в трюм. Командир орудия эстонец Арво Палланго хмуро изучал «Милютина» в бинокль.
— Сенечка, можете палить как сукин сын! — веселились артиллеристы.
Алёшка, Волька Вишневский и Мамедов стояли у фальшборта.
— Не-е, военные суда из буксиров — дрянь, — авторитетно заявил Алёшка, рассматривая разбитый бронепароход, и презрительно сплюнул.
— Буксир с бронёй и пушками — всё равно что монитор, — возразил Волька.
— Да вы не видели настоящих-то мониторов!
— Я нэ видел, — согласился Мамедов.
— Папа водил меня на Путиловский завод показать монитор «Шквал». Такие для Амура строили, целую серию, забыл сколько. Звери! На каждом четыре башенные пушки, и дизеля выжимают двадцать узлов. Но мониторы тоже дрянь! Они опасны только для хунхузов, у которых батарей нету!
— Всэ суда у тэбя дрань, — сказал Мамедов. — Сам ты дрань, шельмец.
— Суда — всегда здорово. — Алёшка пропустил подначку мимо ушей. — А дрянь — если устарели. Сейчас военному кораблю на реке что нужно?
— Что? — охотно спросил Мамедов.
Ему нравилось, когда Алёшка рассуждает, как заправский корабел.
— Скорость! Корабль должен делать по шисят узлов, чтобы никто в него из пушки попасть не мог! Для такого требуются винты, а не колёса!.. Я ходил на «Прыткий», у него два винта, просил машинистов к дейдвудным трубам меня пустить, говорю — гребные валы хочу видеть, а эти гады меня прогнали!
Алёшка вспомнил былое унижение, расстроился и толкнул Вишневского:
— Волька, дай папиросу.
— Ты мне две коробки уже задолжал, — лениво ответил Волька.
— Скупердяй ты! Жила! Тебе надо на базаре окурками вразвес торговать!
Мамедов, улыбаясь, достал помятую коробку.
— Нэфтаныки нэ курят, но у мэня есть. Дэржи, Альоша.
«Ваня» так и не сумел подобраться к «Царицыну» — с шорохом увяз
— Мелко!.. Стою на машине, к вам шлюпку высылаю!
Лодка волоклась за «Ваней» на тросе. Её подтянули к борту, и за вёсла уселись два гребца — артиллерист Кулик и кочегар Попов.
Товарищ Грицай — командир «Царицына» — первым спустился к Попову и Кулику. Голова у Грицая под бескозыркой была обвязана окровавленным бинтом, но поверх бинта курчавился чуб, и держался Грицай легко и весело.
— Проверю, хлопцы, какой нам стол накрыли, — сказал он своим.
— Не выпей там всё, нам оставь! — провожали командира «царицынские».
Военморы «Вани» встречали военморов «Царицына» как старых друзей. Алёшка и Мамедов отодвинулись в сторону, а Вольке нравились подобные братания: он затесался в толпу и принялся хлопать «царицынских» по плечам.
— Туго пришлось, приятель? — задорно спросил он у Грицая.
— Туго — когда не хочет подруга, а драка нам забава, — ответил Грицай.
Он направился на мостик к Маркину.
— Здорово, Никола! — Грицай и Маркин обнялись. Они были знакомы ещё с минной школы в Кронштадте, где оба получили чины унтер-офицеров. — Подогрей-ка меня «балтийским чайком», а то у нас камбуз к бесу разнесло!
Маркин знал, что Левко Грицай — законченный кокаинист. В Петрограде многие пристрастились к снадобьям из немецкой контрабанды: поэты курили опиум, банкиры нюхали порошок, а матросы пили «балтийский чай». Но Коля Маркин, скромный парнишка изпод Пензы, по-деревенски боялся разного аптекарского зелья, да и с обычной водкой, без кокаина, старался блюсти меру.
— Дак нельзя же, — замялся он. — Раскольников запретил на марше…
— Эх, Никола!.. — Грицай толкнул Маркина в грудь кулаком. — Не для того мы революцию делали, чтобы снулый попович нам волю душил!
Фёдор Раскольников, точнее — Федя Ильин, был сыном священника.
— Ладно, — покладисто согласился Маркин. — Скажи там баландеру, что комиссар так распорядился… Много у вас убитых в экипаже?
— С десяток, что ли, не считал.
Маркин вздохнул — то ли с сочувствием, то ли с осуждением.
— Как же, Левко, ты баржи-то и пароход свой продул?
— Да хер с ними! — белозубо улыбнулся Грицай. — Ты сам флотская душа, понимаешь — по судьбе как по волнам, то вверх, то вниз. Морская планида!
Грицай, прищурившись, посмотрел куда-то вдаль — на осеннее небо с тихо выцветающей синевой, на искрящийся створ, на линию жёлтых берегов.
Грицая во флотилии все любили за лихость, за компанейский характер и за какое-то отчаянное пренебрежение к жизни. Молодым матросикам хотелось быть как Левко — чтобы дым коромыслом, и катись всё к чертям.
— Пошли в кубрик, Никола, помянем геройских товарищей!
— Дак вас во флотилию надо же доставить…
— Успеем, комиссар! — Грицай приобнял Маркина.