Брошенные машины
Шрифт:
— Нравится? — спросила женщина.
— Что?
Она стояла у меня за спиной. Я не слышала, как она подошла. Она как будто возникла из ниоткуда.
— Сегодня я это читаю. Ну, в смысле, вслух. В клубе. Как тебе, нравится? Хорошая вещь?
— Я… я не знаю.
— Ну, это такая фантазия. — Она стояла так близко, что я чувствовала запах ее дыхания, густо пропитанного вином. — Да, фантазия. И очень странная. — Она покосилась на занавеску из бусин. — В последнее время он только такое и пишет.
В последнее время? Я оглянулась на книжные
— А Коул, это его настоящее имя?
Женщина рассмеялась.
— Я знаю, зачем ты пришла. — Она придвинулась ближе, ее горячие губы опалили мне кожу. Ее шепот обжег мне ухо. Я думала, она скажет про бусины или про зеркало. Но она прошептала всего два слова. Два простых страшных слова.
— Твоя дочь…
Сердце дрогнуло и пропустило один удар. Я попыталась отпрянуть, но женщина крепко держала меня за руку. Она притянула меня еще ближе к себе, как в тот раз, и повторила все те же два слова, теперь громче…
— Твоя дочь.
— Где она? — закричала я. — Анджела…
— Ну…
— Где она?
В кухне раздался звонок. Женщина отвернулась от меня.
— Кого, бля, еще принесло?
— Нет. Подожди…
Она даже не отошла, а как будто скользнула в сторону. Я ее чувствовала, совсем рядом, и в то же время я видела, как она уходит в кухню. Так далеко от меня. Мне вдруг стало холодно, по телу прошел неприятный озноб. Я рванулась за ней.
Меня всю трясло. Комната расплывалась туманом, как это бывает во сне. Стены словно подернулись дымкой, пол колыхался у меня под ногами — он таял, грозя провалиться в любую секунду, и я никак не могла догнать…
Четвертый мальчик вернулся в комнату с балкона. Провел рукой по волосам, стряхивая дождевые капли.
— Ты меня не заметила? Я спрятался.
Я не смогла ничего ответить. Все слова растерялись.
— Меня Алекс зовут. А тебя?
Мальчик ждал. Я молчала: я забыла, как меня зовут. Куда оно делось, имя? Улыбка дрогнула на лице мальчика. На его симпатичной мордашке, испещренной чернилами. Он пожал плечами, прошел мимо меня и присоединился к своим товарищам. Все эти дети… они здесь откуда? Они перемещались по комнате, по клеткам ковра. Один мальчик опустился на четвереньки и принялся слизывать с пола соль. Соль, пропитанную вином. Меня как будто околдовали. Эта волшебная комната захватила меня и уже не отпускала. Опрокинутые шахматные фигуры на доске. Страницы рукописи, разбросанные по полу. У меня подкосились ноги.
Что я здесь делаю? Дочь уже не вернуть. Она умерла. Утонула в себе.
Я упала на пол.
Анджела, Анджела…
Я упала на пол, проклиная себя, свою слабость, и любовь, что приходит всегда слишком поздно и слишком медленно. Любовь, замкнувшуюся в себе. Которая уже никогда не раскроется.
— Ты посмотри на себя.
Опять эта женщина. Она вернулась из кухни.
— Это Павлин приходил. Спрашивал про
Что я могла ей сказать?
— Я, конечно, сказала, что нет.
Да, все правильно. Это правильно. Быть не здесь. Вообще нигде. Освободиться от необходимости сопротивляться. Потерять имя. Тень слова, что отступает все дальше и дальше, бледнеет и исчезает вдали — и чем дальше оно отступает, тем спокойнее становится на душе. Без указателей и без подсказок. Без направления и цели. И тогда я поняла, что падаю в темноту.
Женщина помогла мне подняться. Она схватила меня за шкирку, подняла на ноги и развернула лицом к себе. Так близко. Глаза в глаза.
— Ты посмотри на себя. Господи. Что с тобой? До чего ты себя довела?
Она ударила меня по лицу. Она держала меня одной рукой, а другой рукой била по лицу. Наотмашь. Раз, другой, третий. Я не сопротивлялась. Еще раз, и еще. И еще. Пусть будет больно, пусть. Наконец она отпустила меня. Я снова упала на пол, на колени. Окно. А за прозрачным стеклом…
Луна. Единственный незамутненный сигнал. Секунда с четвертью — столько идет до меня ее свет. Я закрыла глаза, но луна не исчезла. Внутри разлилось странное тепло. Готовность принять то, что есть. И желание отдать все, что есть.
Я открыла глаза. Оказалось, что я стою перед второй дверью, перед занавеской из бусин. Бусины были двух цветов: голубые и желтые. Сотни и сотни крошечных шариков, просто нанизанные на веревки — как попало, даже без намека на какой-то узор. И они двигались, эти бусины, подчиняясь какой-то неведомой мне гармонии. За ними мерцал тусклый неровный свет: он то разгорался, то почти гас. Может быть, это была свеча?
Я раздвинула занавеску и вошла во вторую комнату под тихую музыку бусин.
Пламя вспыхнуло ярче. Словно лишь оттого, что я вошла в эту комнату. Едва уловимое перемещение тела в пространстве, даже биение сердца в груди — этого было уже достаточно. Огоньки заплясали, отклонились в сторону, едва не погасли, но все-таки выровнялись — нерешительно, словно в сомнении. Я насчитала всего шесть свечей и только потом поняла, что их было три. Просто они стояли перед зеркалами. Три свечи, три отражения. В разных концах комнаты. Бледные пятна лилового света.
Все остальное тонуло в сумраке.
Я уже не видела занавески из бусин. Наверное, она сомкнулась, закрылась. Двери не было. Была лишь темнота, и оттуда, из темноты, доносились тихие стоны. Я шагнула вперед, и что-то задело меня по лицу — что-то мокрое, мягкое. Что-то мокрое, мягкое, липкое, волокнистое и щекочущее. Оно было повсюду. Я его чувствовала всей кожей. Нежное прикосновение, от которого кровь стыла в жилах. Воспоминание. Поздний вечер, и я, совсем маленькая, мчусь домой, в темноте, по полю, под черными деревьями, и со всего маху влетаю лицом в паутину. Ощущение точно такое же. Жутко противное. Еще шаг вперед. Слабое сопротивление, а потом нити рвутся.