Брошенные машины
Шрифт:
Вот так мы все и живем; целостную картину можно составить теперь только так, посредством множества мелких поправок. А будет она настоящая или нет — это уже совершенно другой вопрос. И мне вдруг подумалось: а почему бы нам сразу не обратиться к деталям, к отдельным фрагментам реальности, напрямую; не к самому столу в целом, а к шероховатой поверхности дерева, из которого сделан стол? Вот этот стол, мелкие неровности на столешнице, пролитый кетчуп, точные формы, скрытые формы, цвета и текстура мира, неизвестная песня.
Средь бела дня, в окружении призраков,
Тапело оставила свою сумку на стуле. Хорошо, это очень хорошо. Я пододвинула к себе стул и поставила на него чемоданчик. Ключ лежал у меня в кармане. Теперь его больше не нужно прятать. Я оглянулась на ребят, игравших в шахматы. Тапело сидела ко мне спиной, склонившись над доской. Они там шутили, смеялись. Им было весело. Я приоткрыла чемоданчик — совсем чуть-чуть, только чтобы пролезла рука, — и достала осколок зеркала, завернутый в бархат. Я не знаю какой. Главное, он был достаточно маленьким, и мне удалось незаметно засунуть его к Тапело в сумку. Потом я достала бумажник, вынула половину всех денег и положила их девочке в сумку, поверх осколка. Сперва я хотела написать ей записку, вроде как извиниться, но потом передумала. Я взяла со стола ключи от машины. Пирожное Тапело так и осталось нетронутым.
Вот и все. Мне было горько и грустно. Но у нее должна быть своя жизнь, я не должна ей мешать. Другого выбора не было. Я вышла из кафе.
Тапело. Я даже не знаю ее фамилии.
И теперь никогда не узнаю.
В последний раз я водила машину не так чтобы очень давно. Может, неделю назад. Может, две. Но у меня было такое чувство, что я не садилась за руль уже несколько месяцев. Тем более что за эти пару недель очень многое изменилось. Болезнь прогрессирует. Мне стало хуже. Машине — тоже. Мы с ней слились в единое существо, насквозь пронизанное болезнью.
Холодное блеклое утро, поля у дороги клубились туманом. Я старалась держаться подальше от шоссе и больших дорог. Ехала по каким-то проселкам. Поворачивала, где захочется, не выбирая дороги. Я не знала, ни где я, ни куда еду. Я свернула на очередную узенькую дорожку и обернулась посмотреть, что там сзади.
Та машина по-прежнему ехала следом.
В первый раз я заметила эту машину несколько миль назад. Зеленую машину, которая ехала следом за мной, с той же скоростью, и сворачивала на тех же поворотах. Я этого не понимала. Сейчас мне хотелось лишь одного: побыть одной — чтобы рядом не было никого. Вообще никого. Мне хотелось найти какое-нибудь тихое место, где я могла бы побыть одна, отдохнуть и собраться с мыслями. Может быть, поработать над книгой. Мне надо подумать, что делать дальше. Спокойно подумать. А тут эта тень у меня на хвосте. Кто-то едет за мной. Но зачем? Неужели так трудно оставить меня в покое?
Я остановила машину.
Та, другая, машина тоже остановилась, в нескольких ярдах позади. Я сидела, ждала, что будет. Водитель в зеленой машине тоже сидел и ждал.
Ничего не произошло.
Я взяла с заднего сиденья пистолет, положила его в сумку
— Вы куда едете?
Это был тот самый мужчина, которого я видела в кафе.
— Что?
— Вы что, убегаете?
— Что вам нужно?
— Я просто спросил. Для поддержания разговора.
— Послушайте, я…
— Так вы убегаете?
— Нет.
— А я думаю, да.
— Вы о чем вообще?
— Вы убегаете. Вы ее бросили, эту девочку. Там, в кафе. Вы ее бросили. Я все видел.
Он улыбнулся противной и скользкой улыбкой, которая так подходила к его помятому лицу, его дряблым щекам, мешкам под глазами, всклокоченным волосам. От него пахло потом и дешевым одеколоном.
— Послушайте музыку, — сказал он. — Нравится?
— Хорошая музыка.
— Это пианино. Вы любите джазовое пианино?
— Я не…
— Нет, вы послушайте.
Его голос вдруг стал раздраженным. Даже злым. Мне надо было разобраться с этим человеком и не показать, что мне страшно. Так что какое-то время мы просто стояли, мы оба, и слушали музыку. На самом деле это была очень хорошая музыка. Самая яркая, самая чистая из всех мелодий, которые я слышала за последние месяцы. В ней как будто не было болезни. Я не привыкла к такой выразительности.
— Хорошая музыка.
— Да. Очень красивая. Кстати, а как вас зовут? Да вы не робейте. Меня зовут Генри. Генри Джексон. — Он протянул мне руку. — Рад познакомиться.
— Ага. Генри. Я уже ухожу. Сажусь в машину и еду дальше.
— Да? — Он уронил руку, которую я не пожала. — Кто она? Эта девочка? Ваша родственница?
— Нет.
— Любовница?
— Просто подруга.
— И вы от нее убегаете, от подруги?
— Да что вы ко мне привязались?
— А что у вас в чемоданчике?
— Где?
— В серебряном чемоданчике. Что там у вас?
— Ничего.
Джексон опять улыбнулся и оторвал спину от задней двери.
— А можно мне посмотреть?
— Там ничего нет. Только бумаги.
— Бумаги?
— Документы. Послушайте, мне пора ехать…
— Я знаю, что там. Я знаю. Каждый раз то же самое. Что-то особенное. Очень красивое и губительное. Я все вижу. У вас в глазах все написано. Да, я знаю. Я знаю.
Я огляделась. Других машин на дороге не было. Людей тоже не было. Ни единой живой души. Только пустые поля, с двух сторон.
Джексон развел руки в стороны.
— Вы посмотрите, какая вокруг красота. Тихо, спокойно. Все такое, какое есть. И означает лишь то, что оно означает, и ничего больше.
Он приблизился еще на шаг.
— Не подходите. У меня пистолет.
— Как это мило.
— Что вам нужно? Почему вы меня преследуете?
Он посмотрел на меня. В его взгляде читалось отчаяние.
— Куда вы едете? Только честно. Ну же. Куда?
— Я не знаю.
— А…
Грусть, усталость.
— Очень жаль.