Бруски. Том 1

Панферов Федор Иванович

– Ну, и собирай слухи… При таком дураке-муженьке пойдут слухи. Состряпал сынка на погибель другим.

– Ульяна! – цыкнул Маркел. – Ты вот что: в долину – довольно. А пойдешь – не приходи больше.

– Хорошо…

Улька выскочила из-за стола, кинулась на полати за бекешкой… на картуз Маркела ногой стала.

– На картуз встала, не видишь.

– Картуз! Шовях коровий, – она швырнула картуз ногой.

– Ульяна!

– Ну, что – Ульяна? Сроду была Ульяной! Ну?

Она уже стояла на пороге, когда Маркел догадался, что она уходит. Поднялся из-за стола, хотел

сказать: «Останься!» – но Улька вильнула подолом платья, крепко хлопнула дверью и скрылась на улице.

Сегодня она не приходила обедать. Сегодня Маркел то и дело отрывался от пчел, напряженно всматриваясь в долину, думал об Ульке, отыскивал ее среди человеческого муравейника.

Кроме этого, у него была и другая забота. Несколько дней тому назад Чижик собрал всех пчеловодов и предложил разбиться на две партии: одна должна отправиться в Долинный дол, другая останется в селе. Пчеловоды, несмотря на сушь, готовились к взятку меда с липы. Маркелу досталось ехать в Долинный дол.

«Сушь ведь», – думал он и тут же начал отнекиваться:

– Да куда я поеду? Чай, у меня служба: храм божий за собой не потащишь?

– Ну, ты чего-нибудь одно, – обрезал его Чижик, – пчел води аль свечами торгуй.

– А поменяться… с кем поменяться бы?

Ни один пчеловод не согласился поменяться с Маркелом.

– Эх, богохульники, – сказал он.

С тем и ушел с собрания, но в Долинный дол пчел не повез.

Всматриваясь в долину, он частенько поворачивался к пчельнику Чижика. Пчельник находился с полверсты от Маркела. – и там Чижик с компанией выставил целую армию пчел. Он совсем недавно заходил к Маркелу, предупредил:

– Уходи, Маркел Петрович. Съедим твоих пчел. Ты подчинись. Пчеловод ты молодой, не знаешь, что можем сделать. Всех пчел зауничтожим.

– Эх, да что это зла у вас сколько? – гнусил Маркел.

– Смуту ты вводишь: на тебя глядя, и другой, что захочет, то и делать будет.

– На вас грех.

– Ну, гляди, – пригрозил Чижик и ушел к себе, затем долго чем-то из ведра брызгал пчел: откроет улей, брызнет и закроет.

«Должно быть, водой: жара», – думает Маркел.

Вдруг над ним, зло жужжа, пулей пронеслась пчела.

Маркел проследил за ее полетом:

«Чужая, проклит!» – решил он и тут же, ошарашенный, заметался по пчельнику: чужие пчелы замелькали над его головой, облепили ульи, а около летков уже шел самый настоящий бой – пчелы Маркела, растревоженные прилетом чужих, обороняясь, кинулись и, свиваясь черным клубочком, загудели в драке.

– Проклятые! Ах, сатаны! Ах, сатаны! Натравили, сатаны! – Маркел сначала растерялся, потом кинулся к ульям, быстро зарешетил летки и, надев варьгу, опустился на колени и, будто строгая рубанком, начал давить рукой чужих пчел. Пчелы гудели, вились, жалили его в лицо, шею, со злым жужжанием лезли под рубашку. Воздух посерел от их налета. Маркел вскочил и побежал в шалаш. В шалаше у него был разведен для мышей мышьяк с медом. Он быстро разлил его в черепки и расставил около ульев. Почуяв запах меда, пчелы кинулись на черепки и, забирая сладкую жижицу, полетели в свои ульи.

Маркел радостно засмеялся:

– Вот чем, во-от,

не будете.

А через полчаса к плетню подбежал Чижик:

– Ты что? Ты пчел травить? Да ты знаешь?

– Что-о-о, разве я их звал к себе? – спросил Маркел.

– Зарешечивай!.. Зарешечивай! – закричал Чижик пчеловодам и со всех ног кинулся обратно.

– Угу-гу, – тихо засмеялся ему вслед Маркел.

Вскоре на пчельнике совсем стихло: чужие пчелы улетели и больше не прилетали. Маркел убрал черепки, открыл летки в ульях и вновь, прислонясь к плетню, долго всматривался в долину, думая теперь только о том, как бы ему победить и Ульку. Позади него скрипнули ворота. Дрогнул. Повернулся. На пчельник вошел Павел и замахал руками.

– Укусят, укусят! Не махай лопатами-то! Не махай! Э-э, дурень… Не махай, говорю! Беги в шалаш.

Отмахиваясь от пчел, Павел скрылся в шалаше, а у Маркела разом мысль:

«Через Паньку убрать Кирьку. Вот, вот – его натравить, пускай по селу слух разнесет…»

Вошел в шалаш, сел рядом.

– Ты, – заговорил он, – бабу-то у тебя это… Кирька… Вот так… Эх, дура! Не понимаешь! Кирька, кой председатель, бабу твою Ульку вот так.

– У-у-у! – буркнул Павел и заревел: – А-а-р-р-р-р.

– Ты только башку не снеси ему… А по селу говор пусти про него – бабу, мол, у меня отбил… На мою, мол, бабу лезет… Лезет, мол…

– Хто?

– Опять «хто». Кирька! Вот расписку к нему носил вечор. Ну, сосед наш…

– Вр-ры-ы?

– Да нет, не Огнев. Тебе, черту, все трактор мерещится. А Кирька… Жулик! Сосед!

5

Одиннадцать дней долина гудела человеческим говором, песней, звоном лопаток, уханьем, ночью горела кострами, сманивая из улиц девок и ребят.

Одиннадцать дней в упор пекло солнце исполосованную трещинами землю, крутило в полях хлеб, палнло трепетные листья осины.

Одиннадцать дней Егор Степанович Чухляв лазил на крышу сарая, глядел в даль знойного неба, ждал тучи.

– Нету! Нету и нету, – зло бормотал он и шел на Коровий остров, вместе с Клуней таскал воду на капусту.

Клуня иногда робко предлагала ему отправиться в долину и вместе со всеми приступить к устройству канавы. Егор Степанович морщился, шипел:

– Пошла… поехала. Тащи воду! Чего рот-то разинула? – и, схватив ведро, сам бежал на берег реки. С берега перед ним, как на ладони, открывалась долина. Он задерживался, отфыркиваясь и шлепая босыми ногами по песку, снова скрывался в зарослях кустарника на огороде. Он, пожалуй, и не прочь бы пойти вместе со всеми, вместе со всеми стать на канаве… Но разве там есть такой отец, у которого единственный сын разделил бы дом пополам да и сам бы ушел к чужому дяде? Такого отца в долине нет. И заявись только туда Егор Степанович, как все – и криулинские и заовраженские – работу побросают, на Егора Степановича, ровно на заморского зверя, уставятся. Не хотел быть заморским зверем Егор Степанович, не хотел, чтоб при нем ему сочувствовали, а за глаза смеялись. Да не только за глаза – теперь ведь народ какой: в глаза плюнет, а сам, будто бы ни в чем не бывало, утрется.