Бруски. Том 1

Панферов Федор Иванович

Кирилл, Степан Огнев, Яшка, Захар Катаев хватали за шиворот дерущихся мужиков, отбрасывали их в сторону, а они вновь, рыча, закрывая лица, согнувшись, кидались в бой. Кирилла кто-то раза два сзади ударил в затылок.

«Видно, кто-то в обмишулках бьет», – подумал он, растаскивая мужиков. Но тут его кто-то еще сильнее саданул в висок, он покачнулся и упал на одно колено в грязь.

– Вот это те за все!

– А-а, вот как!

Кирилл быстро вскочил на ноги, обернулся. Перед ним, взмахнув над собой лопатой и метясь в голову Кирилла, стоял Шлёнка. Кирилл отскочил и с силой ударил его носком сапога

между ног. Шлёнка рявкнул, выпустил лопату, присел.

– А! Сволочь! Мстить из-за угла! – Точно кутенка, схватил Кирилл за шиворот грузного Шлёнку и швырнул его в ноги озверевшим мужикам.

Мужики бились… сбивали слабых, втаптывали их в грязь, рвали друг другу глотки… летели клочья волос, в сумерках взблескивали лопаты, окровавленные лица…

Выли бабы.

Яшка Чухляв, по колено в грязи, стоял неподалеку от Степана Огнева, кричал Кириллу:

– Кирька! Не мечись! Стой на одном месте и бей вот так. Они, собаки вроде – сцепились.

Он бил ребром ладони. Около него валялись оглушенные мужики. Мимо метнулся Никита Гурьянов. Яшка наотмашь ладонью ударил его в висок. Никита отфыркнулся и сковырнулся, как подстреленный заяц.

В это время в бой врезался Павел Быков. Взмахивая над головой ломом, он попер на Яшку.

– Берегись, Яшка!

Заслыша голос Кирилла, Яшка отскочил в сторону и не успел оглянуться, как лом Павла с силой опустился на голову Степана Огнева. Яшка подпрыгнул, ударил Павла кулаком в затылок. Павел сунулся в грязь лицом, рядом со Степаном Огневым. Степан приподнялся на колени, утерся грязными рукавами и тут же почувствовал, как у него из-под картуза на лоб потекла горячая струйка, а в спине, будто кто-то ножом полоснул вдоль хребта, резанула боль..

– Встать!.. Яша, Яша!

Яшка кинулся к Огневу. Но в это время спутанный клубок дерущихся сбил Огнева с ног, оттер Яшку, и Степан почти уже не чувствовал, как по его спине, по лицу застукали тяжелые сапоги, лапти, голова наполовину погрузилась в жидкую грязь. Он выхаркнул сгусточек грязи, уперся пальцами в жижицу, и единственное, что у него в это время мелькнуло: «Жить… жить… ведь… не жил еще… еще только…»

7

Кирилл торопливым шагом, озираясь по сторонам, пересекал Шихан-гору. Впереди, при свете луны (самой луны не было видно, только в прогале леса над головой дрожала молочная белизна неба) виднелась песчаная дорожка; по сторонам сосны развесили тяжелые лапы, били колючками по лицу, а в бору, во тьме, ползла жуть – от неожиданных выкриков, от шороха, от придавленного птичьего стона. И чем дальше углублялся Кирилл, тем тревожнее сгущалась жуть. Иногда он останавливался, глубоко вздыхал, прислушивался – нет ли за ним погони, – и вновь бежал песчаной дорожкой, тяжело вывертывая ноги в больших солдатских сапогах.

Вскоре дорожка свернула под уклон. Сосна сменилась мелким осинником и липняком. Из огромной пасти Долинного дола пахнуло смолой, падалью и жаром. Кирилл хотел обежать Гусиное озеро, мелким осинником пересечь горы, выбраться в Подлесное, там сесть на пароход и уехать в Илим-город. Но в низине, обессиленный, он свалился и только на заре, разбуженный криком дикой кошки, очнулся и присел на старый пень березы.

С Шихан-горы из липняка и густых

лап сосен шел гуд, будто тысячи всадников на конях с резиновыми копытами скакали по укатанной дороге. В лесном гуде на водяных полянках Гусиного озера, в залитом кустарнике гоготали дикие гуси, шныряли серяки-утки, а вверху, в мягкой синеве утра, поблескивая на солнце, кружился ястреб; от ястреба табунились сизые голуби, перелетали дол и гуртовались под кустом рябины.

Кирилл берегом озера вышел на поляну и, увидав Петра Кулькова, в два-три прыжка скрылся за кустом рябины.

– Стой! Стой! – Кульков смахнул с плеч двустволку. – Куда бежишь? – Узнав Кирилла, он остановился, затем вяло опустил двустволку; его глаза, горевшие до этого страстью преследователя, сразу потухли: – А я думал, кто воровать рыбу… Рыбу страх как воруют в Гусином озере…

И в том, как он повернулся и пошел в гору, и в тоне его голоса Кирилл заметил скрытую ненависть к себе.

– Кульков!

Кульков задержался и вполоборота бросил:

– Что, как заяц, прячешься? Вот 'всегда вы так – народ растравите, а как что, так наутек… Строители, – проворчал он тихо.

Но в тиши Долинного дола слова ясно долетели до Кирилла, хлестнули его. Лицо залилось яркой краской стыда.

– Не знай, кто еще прячется!

– Знать ли? Чай, гляди – я прячусь за рябиной-то. Эх, вы, вояки! – произнес Кульков зло и скрылся в осиннике.

– Смех! Даже у этого смех. А что там? Огнев что, артельщики, Улька? – Несколько минут Кирилл стоял, будто врытый в землю, потом, словно его кто арканом рванул, – осинником, через Шихан-гору кинулся в Широкий Буерак.

Часа через два перед ним, дымя трубами, развернулся Широкий Буерак. Не дойдя с полверсты до села, Кирилл присел у плетня пчельника Маркела Быкова. За плетнем, согнув спину, возился Маркел. Кирилл сначала хотел отойти, но тут же у него появилось желание встретиться с врагом глаз на глаз да и через Маркела же узнать настроение широковцев. Он поднялся, припал к плетню. Маркел выпрямился, несколько раз обошел ульи, что-то проворчал, потом вдруг шарахнулся, заорал:

– Ах, вы, ерни-сатаны! Пра, ерни! Нет на вас погибели! – и через миг, выбежав из шалаша, начал палить из ружья в ласточек.

Кирилл, вспомнив, как Маркел рвал ребятишкам уши за разорение ласточкиных гнезд, невольно рассмеялся:

– Как же это ты, Маркел Петрович, божью птичку из ружья палишь?

Маркел сгорбился, повернулся:

– А я и не знал, что ты тут. Да что, – скрывая злобу, продолжал он, – пчелок жрут ласточки-то. Оказывается, они самые вредные птицы есть… Особливо для нашего брата-пчеловода… Прямо таки ерни…

– Вот как, из божьих в ерни превратились, как только ты сам пчел завел, – больше, пожалуй, для себя сказал Кирилл и спросил: – Много меду-то накачал?

– Много-о? Губы только помазать, – Маркел провел корявым пальцем по толстым губам. – Зря труд кладу. Они, пчелы-то, по-овечьему бы вон орешку таскали, а то ведь – во-от, – он отщипнул крохотку на кончик грязного когтя. – Не хошь ли? Теплый ща!

Кирилла удивило то, что Маркел так словоохотливо рассказывает про пчел.

«Может быть, ничего и не случилось, – подумал он. – Просто я перепугался. Надо спросить его».

– Как, Павла-то сильно зашибли вчера?