Бугор
Шрифт:
Он споткнулся. Потом выпрямился и бросился что было сил следом. Он понял, что стрелял в него тот, второй, которого он принял за милиционера.
Воры были уже далеко. Они мчались к парку. И постовой, несший рядом охрану Российского музея этнографии, тоже не успевал выскочить им наперерез.
Саслов прицелился и нажал на спусковой крючок. Но напрасно. Они скрылись в Михайловском саду. Ищи ветра в поле…
— Ну, все, — прошептал сержант и нажал на кнопку рации.
Случилось
В изоляторе антиквар перестал бриться и покрылся жесткой щетиной. Аня притащила ему передачу. Но когда я встретился с ним в комнате для допросов, он пообещал:
— Сверну башку этой курице!
— Чего так?
— Дура, да! Чего приперлась?
— Ладно. Милые бранятся, только тешатся… Признаваться будем? — спросил я.
— Признаваться не будем. Следователю я уже сказал, что невиновен. И вообще не понимаю, в каком качестве я здесь? Это допрос? Тогда где адвокат? — Горюнин начал дымиться от приступа ярости. Нервы у него постепенно сдавали. Сейчас в этом взъерошенном типе никто бы не узнал лоснящегося, вежливого до приторности хозяина антикварного салона «Московский антикварный мир».
— Хочется поговорить с культурным человеком, — сказал я.
— Тогда запишитесь в школу рабочей молодежи, — огрызнулся он.
— Эх, какая молодежь. Годы уже не те, — вздохнул я. — Но я не ропщу. Вам тяжелее. Возраст уже за полтинник. Лет пять-шесть за все дела получите.
— Да? За что? — осведомился он, ухмыляясь.
— Язык не казенный. Все перечислять — устанет… Поют грузины. И отнюдь не народные песни.
— Они могут петь что угодно.
— И вещички у вас нашли.
— Не у меня, а у этой курицы.
— Ладно, основам права пусть следователь с адвокатом вас учат. Интересно другое. Статья с конфискацией. И конфисковывать есть что. В возмещение ущерба.
— Время теряете.
— Вы больше потеряете… И магазин конфискуют… Кроме того, вы уверены, что вещи вас дождутся?
Он посмотрел на меня долгим печальным взглядом.
— Не дождутся ведь. Вы их не в том месте оставили, где они годы лежать могут, так? На хате съемной лежат, — брякнул я наугад. — Мы по всем газетам списки краденого опубликуем. И хозяева квартиры, когда вы пропадете, скрывать ничего не будут.
— Лежат вещи. Лежат, — вздохнул Горюнин. Я ткнул в его болевую точку. Наверное, не раз думал об этом.
— Так нечего им там лежать. Поехали, возьмем, — великодушно предложил я.
— А, черт!
— Адвокат сказал — ни в чем не признаваться — так? — с сочувствием спросил я.
— Так.
— Если бы изымали имущество, принадлежащее адвокату, так глядишь,
В моих словах была логика. Горюнин понимал, что я прав. Поупиравшись еще пару минут, он сказал:
— А, поехали…
Утряся все формальности, мы с Железняковым забрали антиквара из ИВС на Петровке.
Горюнин действительно повез нас на съемную квартиру в Подлипках. Держал он эту хату специально, чтобы хранить вещи с особо темным прошлым. Даже девок на ту хату не таскал.
— Вот, здесь, — он отпер ребристым ключом один замок. Потом другой. — Здесь все.
Горюнин прошел в квартиру. Мы — за ним.
— Во, блин, — прошептал он, оглядываясь окрест себя. Квартира была вся завалена пакетами с картинами, иконами, церковной утварью. Свозило сюда это добро ворье со всего света. Все наверняка где-то похищено.
— Что такое? — спросил я.
— Где? — в миг осипшим голосом выдавил Горюнин.
— Что где?
— Где картины из коллекции Марата?
— Где?
— Не знаю! Здесь были! Здесь! У, блин, — завыл он. — Как же, е…!
Он ударил кулаком по стене. Еще раз. Он не притворялся — это уж точно.
— Чего, уперли? — поинтересовался я.
— Да! Да! Да! — Теперь он пнул по стене ногой.
— Кто знал о квартире?
— Реваз мог знать. Он мне вещи привозил.
— Сюда?
— Нет. Передавал. Но мог проследить. Или кто-то из его подонков… Связался с бесчестными людьми на старости лет, а, — произнес он горестно.
— Да, это тяжело в вашем возрасте терять веру в человечество, — согласился я.
— Несколько икон, три полотна, набор золотой посуды и безделушки всякие ушли… И видеомагнитофон.
— А эти картины не взяли?
— Странно, весь Запад на месте. Хотя вот это, — он ткнул на голландский городской пейзаж, — немалых денег стоит. Самое ценное оставили.
— Какие полотна прибрали?
— Саврасова, Поленова. Приличное полотно Клевера. Он глубоко вздохнул и полез в шкафчик.
— Э, — отдернул я его. Мало ли, что там у него.
— Да виски там. Виски.
Он действительно вытащил початую бутылку виски. И одним залпом маханул граммов триста…
В тот день проснулся я от того, что Кира тщательно исследовала мой гардероб.
— Отлично, — она покрутилась перед зеркалом, примеривая мою ярко-зеленую ветровку, которую я привез из командировки в Германию. На ней она смотрелась, как парашют, опутавший десантника после приземления.
— Ты чего? — сонно спросил я.
— Как мне?