Бугор

Рясной Илья

— Ничего, — сказал я. — Хотя…

Я просунул всю руку еще дальше, хотя это было тяжеловато. И сообщил:

— Что-то есть… Дай чем подцепить. Фээсбэшник принес кочергу. Я зацепил какой-то предмет, притянул его. И произнес довольно:

— Ого.

Добычу я протянул вниз фээсбэшнику.

— Иконка. Восемнадцатый век, — оценил он.

— А ты откуда знаешь? — спросил я сверху с подозрением.

— Написано — «1761 годъ».

Я спрыгнул бниз, перевел дыхание. И сказал удовлетворенно:

—

Э!

— С почином.

— Пошла карта, — кивнул он.

— Ну-ка, орлы, навались, — прикрикнул я…

Когда к вечеру к нам прибыл замминистра путей сообщения Голубев, сухощавый, строгий мужичонка лет шестидесяти, и добрался до злополучного вагона, то застыл как вкопанный.

Действительно, зрелище было непривычное. Бригада работяг заканчивала разбирать вагон.

— Это что? — сдвинул он брови.

— Вон, — я указал на лежащую на брезенте около остатков вагона добычу.

Из межпотолочного пространства, ниш в рабочем тамбуре, а также из воздушных фильтров извлекли сорок пять икон и три тубуса с картинами.

— Контрабанда? — спросил деловито замминистра.

— Она, мерзкая, — кивнул я.

— Работайте, товарищи, — с энтузиазмом произнес замминистра. — Если что нужно, вам будет оказана любая помощь.

И удалился со своей свитой.

Найдя первую икону, мы теперь имели право разобрать по винтику весь поезд. Такова практика. В Англии однажды, проверяя оперативную информацию о наркотиках, таможенники разрезали целый пароход.

К находкам нас не подпускали два фээсбэшных эксперта. Они раскладывали добычу в своем фургоне, как больного в реанимобиле. Искали следы рук, микрочастицы. Работали на редкость профессионально — загляденье, не сравнить с нашими косорукими технарями из отделения милиции, которые ни о чем, кроме отпечатков пальцев, не слыхивали и по своему невежеству запороли не один десяток тысяч уголовных дел. Техническая сторона работы у ФСБ всегда была на высоте. Возможности тут у них были куда выше, чем у МВД, так как вели они бой с лучшими разведками мира, а не с обычными уголовниками. Я верил, что они докажут — эти вещи прошли через руки Стружевского и его напарника.

Я ждал, когда эксперты дойдут до тубусов. Мне хотелось верить, что они сейчас развернут полотна из Русского музея. Или из квартиры Тарлаева.

— Так, — сказал эксперт, руками в перчатках аккуратно открывая тубус и вытаскивая свернутое полотно.

— Лагорио, — произнес я.

Морской пейзаж Лагорио украли три года назад из коллекции в Туле. Я прекрасно помнил ориентировки… Второе полотно — вообще неизвестное. Незнамо кто. Третье — похоже на Малевича…

Не то. Все не то…

Доставили мы Стружевского в Москву не на так нелюбимом им поезде, а на моей служебной машине.

Держался он молодцом.

Признаваться отказался с самого начала.

— Я ничего не делал, — заявил он, сидя на заднем сиденье между фээсбэшником и Васиным.

— Пальчики, следы, все твое, — сказал я.

— О чем разговор? — пожал он плечами. — Доказывайте. Я сдержал такое родное душе бывшего милицейского спецназовца желание съездить ему по уху и пожал плечами.

— Докажем, придурок.

— И не надо меня оскорблять. Не таких видали, — он, кажется, наглел.

— Был один недавно такой, — сказал я. — Сейчас жалобы пишет на незаконные действия.

— Я тоже писать умею.

— Урод, — пожал я плечами и вдарил по газам. Ненавижу уродов. Пусть я сентиментальный человек, пусть я устарел, но я до сих пор считаю, что нехорошо брать чужое, неприлично заниматься контрабандой. А красть и заниматься контрабандой святых ликов, в каждом из которых — частичка души наших предков, — это уж совсем недопустимо. Стружевский думал по-другому. Он хотел одного — устроиться в жизни получше, и его не интересовали средства. Поэтому я считал его уродом и сильно не любил. И поэтому у меня было жгучее, на мой взгляд, совершенно законное желание съездить ему по уху.

По уху я ему не съездил. Но по хребту угостил кувалдометром, так что он едва не рухнул прямо перед входом в изолятор.

— Заходи, — сказал я. — Привыкай к тяготам воровской жизни…

— Ответишь за это, — прошипел он.

— Если только перед господом, — я врезал ему еще раз и уронил его в поджидавшие руки. — Принимайте.

— К стене! Руки за спину! — заорал на вновь прибывшего контролер.

Заперев его в тесную камеру на много мест, мы отправились за его подельником — который, по сообщению наружки, сейчас сидел дома.

Тот смотрел по видику «Терминатора», рев разносился на весь дом, и, я думаю, соседи сказали нам спасибо, когда мы его увезли. В отличие от проводника, раскололся он моментом.

— Да, да, — потряс он руками, сидя на стуле напротив меня в моем кабинете. — Точно. Отправили мы иконы.

Расписал он цепочку такую. У него в Хельсинки сидит знакомый, занимающийся сбытом икон, которые там стоят, дороже раз в тридцать, чем в Москве. Ему и возит Стружевский контрабанду где-то раз в месяц.

— Хельсинки завалены русскими иконами, — говорил подельник проводника. — Притом висит икона — девятнадцатый век. А они пишут нагло — семнадцатый, восемнадцатый. Все старят лет на сто. И капуста, понятно, уже другая!

— Вся Европа завалена иконами, — кивнул я. — В одному Стокгольме полсотни магазинов, торгующих нашими антиками.

— Во-во. Цены в Европе на наши деревяшки в последнее время сильно падают — очень много навезли. Но все равно еще нормальные.