Букашко
Шрифт:
На пороге появился А.М. Горький. Я присвистнул.
— Можно войти, товарищ Бельский? — пробасил пролетарский писатель.
Мне всегда нравилось наблюдать за тем, как Горький передвигается, — чувствовались в его походке основательность, цельность и устремленность. Не знаю, тренировался ли он специально, занимались ли с ним психологи, но на его передвижения стоило посмотреть. Даже далекие от литературы люди с первого взгляда безошибочно узнали бы в человеке, выступавшем столь величественно, живого классика литературы ХХ века.
— Получается,
Горький уселся в кресло для посетителя и впервые взглянул мне в лицо. Узнал, надо полагать. Вздрогнул.
— Слушаю вас, Алексей Максимович.
— Как вы похожи на гражданина Королькова, — удивился он. — А я ведь пришел к вам как раз, чтобы поговорить о нем.
— Прошу вас.
— Мой долг — инженера человеческих душ, как справедливо определил мое предназначение товарищ Сталин, состоит в том, чтобы поправлять зарвавшихся попутчиков! Таким попутчиком был Корольков. Мы с ним никогда не могли прийти к единому мнению по поводу методов воспитания нашей молодежи. Он отказывался бороться с негативными явлениями, встречающимися в среде неокрепших организмов. Я ему говорил о том, что не до конца в этой среде преодолен рефлекс поедания пищи, а также интерес к особям противоположного пола. А он — пускай, говорит, дело молодое!
Горький прервался и внимательно всмотрелся в мое лицо. Неожиданно он вскочил и выскочил в коридор. Вернувшись, он вздохнул с облегчением.
— На вывеске написано — «Бельский», — сообщил он. — Вам когда-нибудь говорили, что вы очень похожи на Королькова? Если бы я не знал, что он сбежал с каким-то белогвардейцем, подумал бы, что — вы, это он.
Я не знал, что сказать. Поэтому наслаждался ситуацией молча.
— И еще мы спорили с ним о том, можно ли читать книжки, которые не были официально рекомендованы к прочтению. Он говорил, что это следует делать обязательно. А еще…
Алексей Максимович Горький достал аккуратно сложенный платок и, развернув его, вытер с многотрудного лба капельки пота.
— Жарко здесь у вас, — пробасил он. — А может быть, я волнуюсь? Почему я волнуюсь, если вы — Бельский, и сам не знаю.
Неожиданно в углу раздалось знакомое потрескивание. Привычно засветилось. Сейчас появится Дзержинский, понял я. И он появился.
— Пришло время, Григорий! Пришло!
Он развернулся к скрюченному от ужаса Горькому и спросил:
— А это кто?
— Это — Алексей Максимович Горький — наш знаменитый пролетарский писатель, — пояснил я.
— Верно, я его узнал, — проникновенно, как, наверное, ни раз говаривал на допросах в ЧК, произнес Дзержинский. — А теперь, гони его вон!
Но мое участие в изгнании Горького из кабинета не потребовалось. Тот бросился прочь сам, отрывисто выкрикивая через равные промежутки времени:
— Дзержинский!.. Дзержинский!..
— Моя ошибка, Григорий, — виновато проговорил дух железного Феликса. — Нельзя было материализоваться при посторонних. Но теперь это уже все равно.
— Что я должен делать теперь?
— А ничего. Сейчас за тобой зайдет товарищ А., отправляйся с ним, поприсутствуй для порядка. Посмотри, должно получиться интересно.
Его образ растаял. Я опять остался один.
* * *
Буквально через минуту пришел, как и было обещано, товарищ А., его лицо представляло собой маску ослепительно белого цвета. Таким бывает снег на высочайших горных вершинах, что объясняется удаленностью от промышленных объектов и, соответственно, низкой загрязненностью.
— Нас пригласили в Мавзолей, — лишенным эмоций и вообще каких-нибудь проявлений жизни голосом объявил он. — Если Владимир Ильич Ульянов (Ленин) сегодня не оживет, нас четвертуют.
— А мне кажется, что все обойдется, — попробовал я его успокоить.
— Не может быть.
— Все хорошо.
— Не верю.
— Оживет ваш Ильич, в лучшем виде оживет.
— Не верю.
— А вы поверьте. Советую вам поверить. Так надо.
Мне так и не удалось поддержать товарища А., по-моему, за время нашего разговора он побелел еще сильнее. Я оценил глубину его чувства.
И вот мы подошли к гробу с телом. Нас ожидали пятеро: Сталин, Киров, Буденный, Аксенов и… американский гражданин полковник Роббинс. Ровно семь человек. Требование Дзержинского было выполнено. Настало время волноваться мне. Неужели мои расчеты окажутся ошибочными?!
— Начинайте, — сказал Сталин. — А вы, товарищ Киров, подойдите поближе и приготовьтесь, если ЕМУ что-нибудь не понравится, наша задача — незамедлительно завернуть его руки за спину и веревками их, веревками. Тогда поговорим спокойно.
Буденный подтолкнул Аксенова. Тот вздрогнул, словно очнулся от глубокого сна и достал из портфеля флакон. Он побрызгал из него на тело и застыл, безвольно опустив руки.
Какое-то время ничего не происходило. Да и на что надеялись, собравшиеся здесь люди, лично мне было непонятно. Но вот где-то поблизости раздался знакомый шум, привычно блеснуло. И раздался тихий, но отчетливый смех. Неужели, это смеялся Дзержинский? Я никогда не слышал до сих пор, чтобы среди живущих на Земле людей, кто-нибудь видел смеющегося Дзержинского. Повезло? Я попытался сосредоточиться, сейчас нужна была полная концентрация, и раз в голову лезет всякая чушь, значит, у меня не все в порядке с самоконтролем.
И вот — Дзержинский материализовался и на минуту застыл у изголовья, потом протянул свои тонкие руки к телу и — свершилось. Ильич чихнул и стал подниматься. Во мне взыграл исследователь, и я с разочарованием отметил, что это был всего лишь дух. То есть, лекарство Аксенова здесь было не при чем. Всем заправлял железный Феликс. Мы были лишь статистами в его большой непонятной пока игре.
Ленин приподнялся и хорошо знакомым по грампластинкам голосом объявил, выбросив вперед свою правую руку: