Букашко
Шрифт:
Но особенно сильно подчиненные ценили Леопольдова за то, как они ценил трудовое законодательство. Ровно в шесть часов секретарша стучала в стеночку и объявляла:
— Товарищ Леопольдов, рабочий день закончился.
Леопольдов немедленно выходил из оцепенения, прочувственно произносил:
— Большое спасибо, Маргарита Павловна.
После чего отправлялся домой.
Лично меня подобный стиль работы непосредственного начальника не устраивал. Я не мог отмахнуться от просьбы товарища А. сообщать ему о ходе исследовательских работ в Институте. По столам сотрудников мне шарить не хотелось, и я рассчитывал, что рассказов о беседах с начальником
*
Довольно быстро создалось впечатление, что я в этом Институте никому не нужен. Побеспокоили меня только один раз. Пришел Михаил и притащил бюстик Бетховена.
— Зачем это? — спросил я.
— Понимаете, Григорий Леонтьевич, вам по должности положено иметь на столе бюстик крупного ученого древности. Как бы, вы должны его дело продолжать…
— Ну и причем здесь Бетховен?
Михаил удивился.
— Почему Бетховен, какой Бетховен? Вы ошибаетесь, присмотритесь внимательнее.
Я взял бюстик в руки, повертел его и к своему глубокому потрясению обнаружил, что фабричная надпись «Бетховен» зачеркнута с помощью гвоздя. Рядом, тем же самым гвоздем, было нацарапано: "И. Ньютон. Верить исправленному".
— Боже мой! — вырвалось у меня. — Что это?
— Ньютон. Исаак, — пояснил Михаил. — Согласно надписи.
— Но это же не…
— У нас, если написано: «Ньютон», значит, это Ньютон. Кто же знал, что вы лично встречались с Бетховеном и теперь способны узнать его в лицо? Много ли таких людей найдется в нашем Институте? Не следует так расстраиваться, Григорий Леонтьевич. Ваши посетители, если уж захотят узнать, чей бюст вы держите на своем столе, обязательно прочитают надпись.
*
С мистическим материалом у меня возникли проблемы. Мне не удавалось заставить себя с серьезным лицом рассуждать о биоэнергии и гипотетических обитателях астрала. Я чувствовал, что для того, чтобы ближе к сердцу принимать этот бред, мне не хватает регулярных встреч с обитателями Кремля и его окрестностей. Только эти люди могли вселить в меня способность извергать из своих уст бессмысленные словосочетания, не покатываясь при этом со смеху.
Пришлось пожаловаться товарищу А… Я воспользовался оставленным мне номером телефона для экстренной связи. Как оказалось, желающих потрепаться со мной в рабочее время за последний месяц меньше не стало. Посетителей ко мне не допускали по одной причине: товарищ А. боялся, что они помешают мне сосредоточиваться на решении поставленной задачи, уж очень важное дело я взвалил на свои плечи.
— Но я не могу без живого общения! — ныл я.
— Докажи! — внезапно заинтересовался моими проблемами товарищ А.
— Приведу аналогию, — я еще не забыл, что с товарищем А. следует вести беседу как с буддистским монахом, то есть выражать свои мысли и желания с помощью притч и иносказаний, почему-то так до него доходит лучше. — Так вот, товарищ А., представьте себе медицинского работника, который должен вылечить ответственного работника ЦК, но не имеет ни малейшего представления не только о заболевании, поразившего больного, но даже и о симптомах оного. Как прикажите ему справиться с порученным заданием?
— Качественно и в срок!
Я на секунду растерялся. Нельзя не отметить, что комментарии товарища А. порою бывают на удивление удачными. В свое время я любил блеснуть цитатами из товарища А. перед не привычными к подобному сленгу профессорами из Университета.
— Это, конечно, — опять поймав нить рассуждений, продолжил я. —
— К чему ты клонишь, Григорий?
— Как я могу разработать средство для достижения бессмертия ответственных работников, не общаясь с ними?
— Понял. Разумно. С этим не будет проблем. Кстати, ты оказываешь мне своим предложением огромную услугу. Знаешь ли ты, Григорий, как много желающих записывается у меня в очередь, чтобы поговорить с тобой?
— Нет.
— И не сосчитать!
Я еще долго сидел, держа в руке телефонную трубку и вслушиваясь в короткие гудки, и пытался понять, правильно ли я поступил, опять связываясь с этими людьми? Конечно, я подвергаю себя опасности. Кто знает, что придет им в голову? Но, с другой стороны, беседы с кремлевскими завсегдатаями значительно облегчат мои усилия по созданию видимости бурной работы. Мне достаточно будет всего лишь записывать наиболее изощренные изречения заинтересованных лиц, чтобы прослыть блестящим и незаменимым специалистом. Ничто так не привлекает к исследователю, как скрупулезный учет им чаяний и пожеланий высокопоставленных клиентов.
И еще. Может быть самое главное. Я настолько привык к своеобразной атмосфере кремлевских коридоров, где моя склонность к иронии получала полнейшее удовлетворение, что, оказавшись без этой подпитки, я стал чахнуть. Как марафетчик без марафета. Что там ни говори, а привычка к ежечасному зубоскальству в чем-то сродни наркотику.
*
И вот в четверг меня посетил первый посланец товарища А., им оказался давний мой хороший знакомец — Александр Иванович Букашко собственной персоной. Мы расцеловались. Сам не пойму, почему так обрадовался появлению этого человека. За недолгие месяцы общения я самым удивительным образом привык к его коренастой фигуре, не слишком выразительному лицу, простодушной улыбке. Вся моя душа изнывала от жалости к нему. Наверное, в этом и было дело. Простодушие Александра Ивановича обладало удивительным свойством непротивления и природной готовности беспрекословно исполнять любой, самый изощренный в своей бессмыслице приказ начальства. Он был идеальным «стрелочником», на которого можно было совершенно безнаказанно сваливать ответственность за любые деяния. И не важно при этом, действительно ли он имел отношение к ним или нет.
— Ну, как дела? Про муравьев, поди, уже и не пишете! — спросил Букашко. — Другие у вас теперь заботы.
— Не пишу. Но не потому, что работы много, а совсем по другой причине. Знаете, как это бывает: дела, заботы… К тому же должен признаться, что ничего дельного о судьбах диких муравьев мне в голову не приходит…
И тут я не выдержал и рассмеялся. Букашко внимательно вслушивался в мое объяснение и понимающе кивал головой. Боже мой, я и сам не могу до конца внятно объяснить, почему я бросил работу над монографией о диких муравьях. Как же можно объяснить все это дело Букашко?
— Не получается у меня, — закончил я, чтобы не вдаваться в подробности.
— А у меня наоборот теперь получается все, что я только задумал.
— Это просто здорово!
И Букашко стал подробно рассказывать мне о своих новых обстоятельствах. Я был потрясен, когда узнал причину, заставившую его прийти ко мне за советом. Оказалось, что Александр Иванович решил стать писателем. В первый момент я не поверил своим ушам, но Букашко настойчиво и даже, как мне показалось, с обоснованной обидой подтвердил свои притязания. Мне осталось только развести руками.