Букашко
Шрифт:
Больше о проблемах научного познания я с Букашко старался не говорить. Честно говоря, я бы и вовсе с ним не разговаривал, но мое формально подчиненное положение не позволяло послать его куда подальше! Приходилось время от времени выслушивать его странные заявления. Иногда у меня от них болела голова. Но в редкие минуты хорошего настроения, а бывали у меня и приступы оптимизма. У меня появлялась идея записать их в отдельную тетрадочку. Я не сомневался, когда наберется их достаточное количество, — готова будет повесть о трудном мышлении нашего современника! Но, к сожалению, руки не дошли.
И все-таки
— По какому поводу праздник? — спросил я на всякий случай.
— Мой муж больше не растение!
*
А вот Букашко вступал со мной в разговоры весьма охотно. Его обижало, что я пропускаю его тирады мимо ушей. И вот, чтобы сделать ему приятное, я решил выяснить, чем закончилась его попытка стать профессиональным писателем. Тем более что меня и самого эта история интересовала. Кто только не становился в Союзе ССР писателем. Но как им это удается проделывать, оставалось для меня загадкой.
— Послушайте, Александр Иванович, вы же хотели в писатели податься?
Букашко помрачнел, зашевелил губами, словно с отвращением жевал американскую жвачку или ругался про себя матом, а потом грустно сказал:
— Я может быть и не слишком умный, Григорий Леонтьевич, но и в дураки записываться не собираюсь.
— О чем это вы?
— Приняли меня писатели в свою компанию. На ура приняли. Понравился им мой сценарий. И был я зачислен в делегаты Первого всесоюзного съезда писателей. Кстати, с правом голоса!
— Так это же победа! — меня удивляло, что о своем несомненном успехе Букашко рассказывает с такой неподдельной грустью.
— А вот тебе победа! — неожиданно зло ответил он, показав мне огромную рабоче-крестьянскую дулю. — Вместе с мандатом делегата мне вручили билет-приглашение в круиз по Беломорканалу. Понятно, что каждый должен знать не понаслышке, что его ждет, если он отступит от линии партии. Но мне-то это зачем? Я в такие игры не играю. Итак уже десять лет по краю бритвы хожу. Куда дышать, и то спрашиваю… Нет, нет, пусть я Букашко, но не идиот же. Пришлось отказаться.
Я многозначительно покачал головой. Понимаю, мол, в этой стране, куда ни посмотри, везде свои проблемы.
А Букашко расстроился ни на шутку. Воспоминание о сорвавшейся в последний момент карьере инженера человеческой души растеребило его организм.
— А я ведь, Григорий Леонтьевич, на совесть подготовился к труду писателя. Выяснил даже секрет успеха Михалкова.
— Да ну?
— Оказалось, что все дело в его исключительной принципиальности. Однажды он решил, что ни одно значимое событие литературной жизни не должно обходиться без его участия. И с тех пор принципиально посещает абсолютно все заседания, непременно занимая самое выгодное место в президиуме — справа от председательствующего. Сначала люди удивлялись его настырности, а потом привыкли, даже спрашивать стали, если он задерживался: "Где Михалков? Где Михалков"? Вот и я так хотел. Правда, теперь все сорвалось. Придется
Я с недоверием посмотрел на него. Нет, в самом деле, почему именно ученым? Что в этом имени им сдалось? Медом, что ли, намазано? Букашко разглядел в моем взгляде внутреннее неодобрение и торопливо пояснил:
— Не думайте, Григорий Леонтьевич, что я науке чужой. Нет. У меня ведь даже есть одно авторское свидетельство на изобретение. Так что имею заслуги. И Семен Михайлович Буденный меня хвалил, говорил, что напрасно я талант в землю закапываю. Вот я его, значит, и раскопаю.
— А что за изобретение?
— Когда-то давным-давно еще в Гражданскую войну поручила мне партия воспитывать боевых голубей. Одно время состояли они на довольствие в Красной Армии. Ну, там, почту доставить, патроны… Так вот, предложил я перекрашивать их в попугаев, чтобы враги не смогли догадаться об их военном предназначении.
*
Наш коллектив потрясло внезапное известие о том, что из Ленинграда в Москву переводят Институт экспериментальной медицины. Я долго не мог понять, почему вокруг рядового факта перегруппировки научных сил кипят такие страсти. Объяснил мне, в чем здесь дело Михаил.
— Резать будут! — угрюмо сказал он.
— Резать? Кого? — спросил я испуганно, ответ показался мне слишком неожиданным и каким-то далеким от сути вопроса, который я задал.
— Пациентов, естественно. Давно ходили слухи, что в руководстве страны стали проявлять нетерпение. Признаемся, что до практических результатов нам еще далеко. Академик Богомолец сделал ставку на изготовление пилюлек, а научные враги его обещают решить проблему бессмертия хирургическим путем. Вот и решили в Политбюро, что, форсируя работы по пересадке пациентам органов перспективных животных, удастся подхлестнуть и наш Институт, а потому долгожданные пилюли будут изготовлены в самое ближайшее время.
— Так они наши конкуренты?
— Об этом и речь!
Как это ни удивительно, но я обрадовался тому, что проблемой бессмертия занимается такое огромное количество людей и научных организаций. Чем больше народу вовлечено в этот абсурдный труд, тем легче раствориться в "массе творцов", тем, надеюсь, реже будут вспоминать о Григории Королькове и его обещаниях. Вот когда я до одури обрадовался, что зачислен в Институт всего лишь скромным инженером. А с сотрудника какой спрос? Хотел, да не вышло, умишка не хватило. Пусть наши гиганты-академики разбираются между собой, кто из них башковитее. Подерутся на кулачках, так нам и лучше — смешнее. А я, простите великодушно, возвращаюсь к своим диким муравьям. Не виноваты оказались насекомые в том, что товарищ А. решил сделать их образцом "пролетарски мыслящего животного". А потому пришла пора их амнистировать.
Эх, правильно говорят: "Не поминай черта всуе!" Пришел мне в голову товарищ А., и вот уже вовсю звонит телефон.
— Слушаю вас, товарищ А., - произнес я несколько скованно, чтобы не выдать голосом свое раздражение.
— Есть маленькое дельце. Минутное. Забыл тебе сразу сказать, ты бы его с Алексеем Максимовичем обговорил, у меня бы и голова не болела.
— А что случилось?
— Не мог бы ты позвонить Максимычу, чтобы узнать, согласится ли он, чтобы Институту было присвоено его имя?