Букашко
Шрифт:
— А зачем? — удивился я.
— Для вашей же пользы… Тараканы — значительно ближе к пролетариям, чем муравьи. Неужели, не понимаете?
— Я не занимаюсь тараканами, — мне захотелось нахамить своему новоявленному начальнику. — Я не занимаюсь муравьями. Мой метод достижения практического бессмертия только основан на работе с дикими муравьями. А это, признайтесь, совсем не одно и тоже. Запомните на будущее!
— А разве есть разница?
— Конечно. Об этом не знают только явные идиоты и выпускники Коммунистической академии, — вспылил я. — Во-первых, строение задних лапок…
Букашко помрачнел и что-то записал в тетрадку, которая
— Не буду спорить, вам виднее… Руководство вам полностью доверяет. Со своей стороны, я обещаю оказывать посильную помощь. Жаль, конечно, что мне не суждено было стать героем гражданской войны. Не исключено, что на этом посту я бы сумел принести партии больше пользы. Но… ЦК бросил меня на науку. Я понимаю, что нельзя оставлять этот новый трудный участок без партийного руководства и контроля. Значит, здесь мое место, здесь я буду перевыполнять нормы выработки и совершать свой ежедневный трудовой подвиг… Только не подумайте, Григорий Леонтьевич, что я затаил на вас обиду. Какие могут быть обиды между своими…
И тут Букашко задумался. Неожиданное, надо сказать, получилось зрелище. Его нос слегка сморщился, глаза остекленели, дыхание участилось. Мне даже показалось, что в кабинете эхом отозвалось встревоженное биение его сердца. В первый момент я испугался, что невольно повредил здоровье ценного кадра, но потом сообразил, в чем дело, и успокоился.
Нечто подобное произошло однажды с товарищем А., когда тому вздумалось решать, гад я или нет. Это был не простой вопрос, скорее идеологический, чем бытовой, поскольку предполагал ответственность за любой вариант решения. И это правильно. Букашко сказал: "Между своими"… Но можно ли считать меня своим, он не знал. Впрочем, этого не знали так же: товарищ А., Буденный, Киров, Сталин, Горький, Лысенко, Богомолец и многие-многие другие видные деятели коммунистического движения.
То есть то, что я чуждый — было ясно и без обсуждения, но перекрывала ли польза от моей деятельности эту чуждость, решить пока никому не удалось.
Я решил немного помочь Букашко выйти из затруднительного положения.
— Вы, Александр Иванович — мой начальник, я — ваш подчиненный. Совсем своими людьми мы не можем быть из-за разного служебного положения. Вы — мой командир.
— Правда? — обрадовался Букашко. — Как это замечательно, Григорий Леонтьевич! Вам уже говорили раньше, что вы на редкость серьезный и дисциплинированный сотрудник?
— Нет.
— Значит, я первый! Впрочем, я вас больше не задерживаю. Можете быть свободным.
*
Букашко покинул мой кабинет окрыленный. Но я решил, что потакать ему не следует.
Я пожаловался товарищу А.:
— Невозможно работать, как здесь развернуться, если не удается применить на практике мои наработки?
— А ты как думал, Григорий, что тебя просто так понизили в должности, без надобности? Ошибаешься. Все продумано. Но если ты боишься, что тебя опять привлекут по известному делу, можешь успокоиться, папка с твоим личным делом перенесена в шкаф «НОС». Ты теперь у нас — не руководящий ответственный специалист, то есть, работник, в результатах труда которого заинтересованно Политбюро, но без права отдавать директивы.
— А Букашко?
— Я послал тебе его в помощь. Александр Иванович будет лично осуществлять шмон.
— Спасибо, — неожиданно вырвалось у меня.
Я положил трубку и на меня напал смехунчик. У меня текли слезы, и свело скулы, но остановиться
*
Но к чести Александра Ивановича надо отметить, что он старался, как мог. Ему хотелось как можно быстрее завоевать у сотрудников научный авторитет. Не знаю уж, кто ему подсказал идею, но именно по его распоряжению в Институте провели закрытое собрание коллектива, посвященное разоблачению теории относительности Альберта Эйнштейна. Подобные проработки в других научных институтах давно уже стали обычным явлением. Но у Леопольдова все никак руки не доходили.
Я посетил это собрание. Надо сказать, что поначалу Эйнштейна прорабатывали как-то без огонька, по приказу. Впрочем, это и понятно, если бы в зале присутствовал сам создатель теории, ему бы досталось по первое число, а так, за глаза, какой смысл попусту тратить полемический задор?
Докладчик, специальный человек из числа промарксистски настроенных философов, бесцветным голосом перечислял основные грехи "явно буржуазного ученого, главный смысл занятий которого — отвлечь своими заумными идеями массы пролетариата от справедливой борьбы за свои социальные права". Больше всего Эйнштейну досталось за то, что он отрицал наличие в природе мирового эфира, "существование которого, по словам докладчика, прямо следует из философии диалектического материализма".
Стали принимать резолюцию с осуждением и решительной просьбой к Эйнштейну прекратить, наконец, свои провокационные исследования, как вдруг один из сотрудников, молодой еще человек, смущенно спросил что-то об опытах Майкельсона.
— Такие опыты действительно проводились, — чуть заметно сморщившись, ответил философ, — но они не смогли повлиять на позицию прогрессивно настроенных физиков, стоящих на платформе диалектического материализма. Мировой эфир должен существовать и должен обладать свойствами других видов материи. Задача советских ученых — доказать его существование и определить его подлинные механические свойства. Идеалистические принципы, на которых основана теория относительности Эйнштейна, противоречат основным принципам марксизма, и потому ее следует отвергнуть…
— А в чем состоит идеализм Эйнштейна?
— Не хотел говорить, но ваш Эйнштейн согласен с принципом неопределенности Гейзенберга. А это уже приговор!
Молодой человек неосторожно улыбнулся и сказал:
— Предлагаю следующую формулировку нашей резолюции. Это я сам подготовил:
"Вдохновленные вашим выступлением об эфире, мы, в порыве энтузиазма, решили доказать его существование. Старик Альберт с его идеализмом — сущий идиот. Призываем советских ученых возглавить поиски флогистона, теплорода и электрических жидкостей".
Собрание немедленно свернули.
— А куда девался парень, призывавший искать флогистон? — спросил я потом у Букашко.
— Уволен. Вроде бы ему прописали "минус пять".
— "Минус пять"?
— Ага. Запрет на проживание в пяти крупнейших городах Союза ССР. Его выступление посчитали издевательством и тайной поддержкой Эйнштейна. В следующий раз выучит классиков марксизма наизусть. От и до. И чтобы от зубов отлетало. Я и раньше замечал, что этих научных сотрудников все время тянет на отсебятину. Как с этим бороться? Не могу себе представить!